Вот только все три сигнала SOS в виде просьб о подкреплении, посланные комбатом в штабы базы, оборонительного района и Восточного сектора обороны, никакого отклика не получили. Причем больше всего Гродова поразило то, что даже говорить на эту тему никто с ним не захотел. Ни то, что объяснять ситуацию или что-то там обещать, а вообще общаться по этому поводу. Мало того, штабисты вели себя так, словно он не просил их укрепить линию обороны города, а всячески напрашивался отозвать его в тыл.
Только на следующий день он понял, что к тому времени штабисты уже знали о намерении командующего оборонительным районом контр-адмирала Жукова провести ночное заседание Военного совета, исходя из которого, для дальнейшего существования его батареи был отведен всего один день. Тогда он озадаченно почесал затылок и сказал себе: «Что-то здесь не то! Видно, мне неизвестно нечто такое, что уже знают или о чем догадываются в высоких штабах. Надежда только на то, что на тайном совете своем о сдаче города они помышлять не станут!».
Единственным, кто способен был хоть как-то прояснить ситуацию, оставался полковник Бекетов, однако тревожить его по такому поводу комбат не стал. Коль скоро помочь ему с подкреплением главный контрразведчик военно-морской базы никоим образом не мог, то всякие жалобы на потери личного состава, а также на отсутствие бронетанкового и прочего технического подкрепления воспринимались им как непозволительное брюзжание.
Утешением стало только то, что к вечеру разведка обнаружила сразу три места скопления немцев и румын уже в тылу у морских пехотинцев, и ночью минометчики и «сорокапяточники» развеивали свою душевную грусть тем, что смертоносно выковыривали этих десантников из их степных убежищ. Но еще до того, как прогремели первые залпы, с Гродовым неожиданно связался сам полковник Бекетов.
– Как служится, Черный Комиссар? – утомленно поинтересовался он.
– Исходя из фронтовой обстановки. Замечу, что из ваших уст такое обращение – Черный Комиссар – срывается впервые.
– Так вот, исходя из фронтовой обстановки, вынужден сообщить тебе, что час назад наш «Пятый севастопольский конвой» атакован группой немецких пикирующих бомбардировщиков Ю-70. Поскольку конвой с воздуха не прикрыт, это уже было третье, но самое ожесточенное нападение.
Гродов какое-то время молчал, ожидая, когда и чем завершится пауза, которую артистично держал полковник. Он не понимал, почему тот вдруг заговорил с ним о судьбе очередного севастопольского конвоя.
– Это наша вечная беда – плохое прикрытие с воздуха, – неуверенно поддержал он разговор. – Похоже, что взаимодействие авиации и флота вообще изначально отработано было плохо.
– Жаль, что от подобных умозаключений никому из нас не легче. Кажется, ты не догадываешься, о чем я?
– Пока… нет. О чем?
– Ты от доктора Верниковой письма разве не получал?
– Пока… нет. Разве оно должно быть?
– Значит, сегодня почтальон доставит его в Новую Дофиновку вместе с газетами и прочей почтой.
– Следует предположить, что в конвое было и госпитальное судно?
– Которое вместе с одним из тральщиков пилотами противника было потоплено.
Из груди капитана вырвалось нечто среднее между стоном и рычанием.
– Вот как оно все обернулось! – пробормотал он, чувствуя, однако, что еще не до конца осознает, что именно произошло и как это страшное событие способно отразиться на его судьбе. – В страшном сне присниться такого не могло.
– Поскольку тонуло судно быстро, к тому же под непрерывными атаками «юнкерсов», то спасти удалось всего лишь около двадцати человек, в основном членов экипажа. Благо вода пока еще теплая, – полковник опять выдержал небольшую паузу, прокашлялся, чтобы справиться с волнением, и уточнил: – Доктора Верниковой, как ты уже понял, среди спасенных не оказалось.
– Это окончательные данные?
– Я специально уточнял. Командир эсминца, команда которого спасала людей с госпитального судна, лично подтвердил, что ни одной женщины спасти не удалось. Уж кого-кого, а женщину на борту своего судна командир заметил бы.
– Следует предполагать…
– Ты знаешь, как много Римма значила для меня… Что ни говори, дочь моего первого командира и наставника. Еще девчушкой помню. Встретил ее в Одессе и словно бы в юность свою вернулся.
– И для меня эта женщина тоже… многое значила.
Мужчины тяжело вздохнули и столь же тяжело, по-мужски помолчали.
– Вот такой, сугубо мужской, разговор у нас с тобой получился, комбат. Извини и за этот звонок, и за эту весть.
После того как полковник положил трубку, комбат еще минут пятнадцать сидел у аппарата, пытаясь осознать то, что произошло где-то далеко отсюда, у крымских берегов, и в то же время стараясь не предаваться губительной тоске.
«Вот это и есть судьба, Гродов, – мысленно сказал он себе, отправив перед этим гонца-мотоциклиста в деревню за почтой и пытаясь возродить в памяти образ женщины, в которую был так влюблен. – Это действительно судьба, и от приговора ее никуда не уйти».
