Взяв из рук батарейного почтальона письмо Риммы, комбат положил его перед собой и несколько минут отрешенно смотрел на него, понимая, что, какие бы строчки он там ни прочел, они уже принадлежали женщине, которую он никогда больше не увидит. Они принадлежали мертвой.
«Здравствуйте, Дмитрий! Завтра на госпитальном судне я отбываю из города. Не исключено, что разворачивать свой госпиталь нам предстоит теперь в районе Севастополя. Возможно, там и увидимся. Помните, что теперь вы слишком многое значите для меня, поэтому берегите себя. С надеждой на встречу. Целую. Римма».
«Слова как слова, – подумалось Гродову, – такие же могла бы начертать любая мало-мальски влюбленная или попросту увлеченная женщина. В предчувствии гибели, очевидно, пишут по-иному; иными словами, с большей тревогой о будущем. Разве что у врачей совершенно иное восприятие смерти, нежели у всей прочей части человечества; людям этой профессии она кажется более естественной, что ли… Лучше спроси себя, какой видится гибель человека тебе, каждый день эту гибель сеющему».
Гродову было бесконечно жаль, что эта прекрасная женщина, на которой он наверняка женился бы и которая, возможно, даже родила бы ему сына, погибла. Но он вдруг поймал себя на том, что не знает, в какой реакции и в каких чувствах это должно проявляться: в какой-то неуемной тоске, в слезах – что в его личном случае совершенно исключалось; в попытке заглушить свою тоску спиртным, к которому он по-прежнему оставался равнодушным?
– Лейтенант, – позвонил он командиру огневого взвода главного калибра, – сколько сейчас реальных целей в твоей таблице для стрельб?
– Четыре. Из тех, что названы разведкой, – уточнил Куршинов, словно бы уловив, что комбат пребывает в состоянии холодной ярости и жаждет крови.
– После них пройдись по обеим дамбам. Истребляй их, лейтенант. Изматывай ночной пальбой и жесточайше истребляй.
– Есть изматывать и истреблять, – взводный выдержал коротенькую паузу и несмело поинтересовался: – Что-то произошло, товарищ капитан?
– Произошло, Куршинов, произошло. Еще двадцать второго июня произошло. Не заметил?
Под утро, когда разведка донесла, что две ближние вражеские засады ликвидированы, комбат позволил себе войти на командный пункт и, не спускаясь на нижний ярус, уснуть прямо в командирском отсеке. Жаль только, что из-за вездесущего телефониста поспать ему не пришлось.
– Вас требует командир дивизиона, – сообщил он, так до конца и не разбудив комбата.
– Нужно было сказать майору, – незло проворчал Гродов, – что твой командир только что уснул и что ему тоже положен хоть какой-то отдых.
– Как раз так, почти слово в слово, я и сказал. Но комдив ответил, что поднять вас – это приказ. И что вы «подтрибунально» нужны по очень срочному вопросу.
– Когда-нибудь с этим «подтрибунально» он сам же себе и накаркает, – огрызнулся Гродов.
Капитан вошел в отсек управления и взял трубку.
– Всю ночь грохотал на весь Восточный сектор, а теперь подтрибунально отсыпаешься? – спросил командир дивизиона таким тоном, словно уличал его в преступлении.
– Потому что теперь, уничтожив вражеские десанты, имею полное право, товарищ майор. Тем более что день будет очень трудным.
– И ты даже не представляешь себе, капитан, насколько… Для начала выслушай решение Военного совета оборонительного района, подписанное всеми его членами в третьем часу ночи. Причем подтрибунально предупреждаю, что оно уже направлено телеграммами наркому ВМФ и Военному совету Черноморского флота, которыми тут же было одобрено.
– Вы говорите со мной так, словно заранее знаете, что любому приказу командования стану противиться.
– Именно это, Гродов, ты постоянно делаешь. А решение таково, читаю: «Ввиду прорыва противником направления Гильдендорф – Повары, угрозы потери станции Сортировочная, участок между Большим Аджалыкским и Аджалыкским лиманами оставляется. 400-я батарея по израсходовании всех снарядов уничтожается». Командующий Одесским оборонительным районом контр-адмирал Жуков, комиссар Одесского оборонительного района, начальник штаба и другие подписи[47]. Если ты обратил внимание, речь идет обо всем пространстве между двумя лиманами. Его следует оставить. Почему молчишь?
– Я уже не раз напоминал, что мы – не та батарея, орудия которой можно прицепить к машинам или перемещать конной тягой.
Кречет коротко, вульгарно хохотнул:
– Ты что же это, Гродов, подтрибунально хочешь остаться в окружении?
– Во-первых, окружение меня не страшит, а во-вторых, почему бы не превратить огневые позиции батареи в плацдарм с выходом к морю и при огневой поддержке судов? Опыт «румынского плацдарма» уже показал, что…
– На твоем «румынском плацдарме», капитан, не было такого орудийного комплекса, какой тебе доверили в составе моего дивизиона. И который ни при каких обстоятельствах подтрибунально не должен попасть в руки врага.
– О том, чтобы «в руки врага», не может быть и речи.
– Вот и я говорю, что не может. И это уже, в самом деле, подтрибунально.
