Было бы ошибкой воображать Фарос уединенным островным святилищем, единственными обитателями которого были храмовые служители: приплыв на Фарос, Менелай привел свою эскадру в крупнейший порт Средиземноморья[311]. Гастон Жонде в своем труде «Затопленные порты древнего острова Фарос» («Les ports submergés de l’ ancienne Ile de Pharos», 1916) установил, что на Фаросе даже в доэллинскую эпоху существовала гигантская система гаваней и портовых сооружений, ныне ушедших под воду, но некогда превосходивших по площади сам остров. Эти портовые сооружения включали в себя внутреннюю акваторию площадью более ста пятидесяти акров[312] и внешнюю акваторию площадью вполовину меньше, массивные дамбы, молы и причалы, возведенные из огромных камней, некоторые весом по шесть тонн. Строительство гаваней производилось в конце третьего тысячелетия до н. э. египетскими рабочими, по планам, представленным местным властям критскими и финикийскими архитекторами, специалистами по морским сооружениям. Широкая пристань у входа в порт была сложена из грубых каменных плит до шестнадцати футов[313] длиной, покрытых шахматным узором из пятиугольников. Поскольку вырезать пятиугольники гораздо менее удобно, чем, например, квадраты или шестиугольники, возникает вопрос: не играло ли число пять важной религиозной роли? Не был ли Фарос центром календарной системы, предполагающей пять времен года?
Как ни странно, в начале христианской эры на острове пользовались особым почитанием числа пять и семьдесят два: александрийские иудеи имели обыкновение приплывать на остров для (пятидневного?) празднества, под предлогом того, что Пятикнижие Моисеево было чудесным образом переведено там на греческий, причем семьдесят два книжника и знатока Закона Моисеева (Септуагинта) трудились над его переводом семьдесят два дня, каждый пребывая в затворничестве, и по завершении перевода результаты их усилий в точности совпали. В этом мифе есть доля истины. Все подобные празднества в древности устраивались в память заключения какого-либо племенного договора или союза. По какому поводу был учрежден обсуждаемый праздник – неизвестно, если только фараон, сочетавшийся браком с Сарой, богиней-матерью племени Авраамова, которое ненадолго поселилось в Египте в конце третьего тысячелетия до н. э., не был царем – жрецом Фароса. Если это так, праздник был призван увековечить память о священном браке: благодаря ему предки иудеев присоединились к великому союзу «народов моря», важнейшим оплотом которых служил Фарос. Видимо, иудеи постоянно проживали в Нижнем Египте в течение следующих двух тысячелетий, и смысл празднества ко времени перевода Пятикнижия на греческий мог уже забыться.
В «Одиссее», популярном эпосе, которому не стоит слишком доверять, ибо детали мифов в нем воспроизводятся неточно, Протей принимает облик льва, дракона, пантеры, вепря, воды, огня и «дерева густовершинного». Это весьма пестрый список[314], напоминающий намеренно перетасованные зачины «Я был…» в поэме Гвиона. Вепрь – символ месяца G, лев и змея – символы времен года, пантера – мифическое животное, полулеопард-полулев, посвященное Дионису. Жаль, что Гомер не указывает, в какое именно «дерево густовершинное» превращался Протей: поскольку оно упомянуто в контексте огня и воды, можно предположить, что дерево это – ольха или кизил, посвященные Протею, богу, подобному Брану, хотя у Гомера Протей низведен до положения простого пастуха тюленьих стад, служителя ясеневого бога Посейдона.
Эсхил именует Нил Огигом, а византийский филолог Евстафий утверждает, что Огигия было древнейшим названием Египта. Отсюда можно сделать вывод, что остров Огигия, царство волшебницы Калипсо, дочери Атланта, на самом деле был Фаросом, где находилась вещая гробница Протея, он же Страдалец или Атлант. Фарос запирал вход в устье Нила, а греческие моряки предпочитали говорить не о «плавании в Египет», а о «плавании в Огигию». Часто случается, что маленький островок, служащий перевалочным пунктом, дает имя целой области, как, например, это произошло с Бомбеем[315]. Гесиод называет огигийскими и воды Стикса, не потому, что «огигийский» (как полагают Лидделл и Скотт) примерно означает «относящийся к седой древности», но потому, что истоки Стикса находились возле города Лусы в Аркадии, обители трех вещих дочерей Прета, мифического двойника Протея.
