Белая Богиня полностью

И здесь мы можем подвергнуть критическому пересмотру приводимый в «Мивировых древностях» вариант «Битвы деревьев», восстановив первоначальный текст, а вместе с ним и смысл:

Ибо я уже показал, что битва деревьев произошла меж Белой богиней («женой»), за благосклонность которой соперничали бог наступающего года и бог уходящего года, и «мужем», Бессмертным Аполлоном, или Бели, пытавшимся оспорить ее власть. Иными словами, священное имя IEVOA, или его полная форма JIEVOAO, которые Аматон открыл Гвидиону, дабы низвергнуть Брана, было именем пятиединой богини Дану. От ее имени, нарекая себя IEVOA или JIEVOAO, Бран имел право вещать в ее царстве Дисе, ибо познал все пять ее ипостасей: он был рожден ею, посвящен ею в священные тайны, выбран ею возлюбленным, убаюкан ею и, наконец, ею же убит. На смену имени богини пришло новое, восьмибуквенное имя Бели – Аполлона, его собственное, никак не связывавшее его с богиней. Поэтому тем удобнее было впоследствии мифографам забыть, что свое исходное имя Бран, К’ре или Иаху носили только по воле женщины, только потому, что были рождены ею, избраны ею в мужья и убиты ею. Эдгар Стертевант[398], крупный специалист по хеттскому языку, переводит «К’ре» («Q’re») как «Каримни» («Karimni»), что означает просто «богу». Однако, как указывает Э. М. Парр, «Эль» – это одновременно и нарицательное обозначение божества в Сирии, и собственное имя бога-дуба Эля. Он придерживается мнения, что другие формы того же слова – Гор, или Курос, бог острова Санторин, а семитский вариант имени «Гор» звучит как «Куру». О том, кто же такой бог К’ре, нам пришлось догадываться, поскольку боги Нергал и Мардук нарекли себя тем же именем (Кару): Мардуковы аморреяне именовали его «Гиш Кару», «К’ре трав и дерев», чтобы отождествить его с Нергалом, богом Вторника, дня, когда были сотворены деревья и травы.

Малютка Гвион, милый, но назойливый, по обыкновению малых детей, не давал мне покоя, как раз когда я был слишком поглощен другой книгой, чтобы отвлечься на что-то иное. Он упорно не желал от меня отстать, хотя я и объявил, что отнюдь не намерен вторгаться в сферу бардической мифологии и не обладаю для этого необходимыми научными знаниями. Это сегодня я произвожу впечатление человека, прекрасно знающего кельтскую литературу, а в то время я бы не смог ответить ни на один каверзный вопрос «Поэмы о Талиесине» (на первый взгляд напоминающей «премилую загадку, всю в стихах – и всю сплошь о рыбах»[399], которую Белая Королева задает Алисе на последнем пиру в Зазеркалье), если бы задолго до этого большинство ответов не подсказала мне поэтическая интуиция. В самом деле, единственное, что мне оставалось сделать, – это проверить их с текстами в руках, и хотя из большого числа в моей крошечной библиотеке были всего лишь одна-две нужные книги, остальные мне вскоре совершенно неожиданно и непрошено прислали друзья-поэты, а некоторые с готовностью спрыгнули с полок приморских букинистических магазинов прямо мне в руки. За каких-нибудь полтора месяца я в первом приближении написал около половины этого тома, а потом вернулся к прерванной работе, но потратил шесть лет, доводя до ума первоначальный замысел книги.

Череда совпадений, сделавших возможным мой труд, без сомнения, будет знакома поэтам. А что, в конце концов, означает «совпадение»? Что означал этот термин для Евклида? Он означал, что если, например, в определенных обстоятельствах вы накладываете треугольник Альфа-Бета-Гамма на треугольник Дельта-Эпсилон-Дзета, то углы Гамма и Дзета более или менее совместятся. Точно так же я, заранее зная ответы на загадки Гвиона, предположил, что сумею почерпнуть необходимые для их подтверждения сведения из книг, и потому нужные мне книги явились из небытия, оказались доступны и дали научно обоснованные ответы, вполне совпадающие с моими поэтическими предчувствиями. Дзета и Гамма нежно соприкоснулись, и мне осталось лишь облечь в логичную форму размышления, к которым я пришел вопреки всякой логике.