Однажды, когда Уильям Роуэн Гамильтон шел по дублинскому Феникс-парку, на него снизошло предвидение «четырехчленных чисел», позднее названных им «кватернионами» (в 1943 г. Ирландская Республика в честь столетнего юбилея этого открытия выпустила марки с его портретом). Данная идея настолько опередила современные ему исследования в области математики, что лишь недавно несколько поколений ученых преодолели этот разрыв. Все выдающиеся математики обладают способностью мысленно совершать огромные прыжки во тьму и точно приземляться на ноги. Наиболее яркий подобный случай – Джеймс Кларк Максвелл: он невольно открыл секрет своих ненаучных методов, ибо совершенно не умел производить расчеты. Он мог вывести правильную формулу, но для ее доказательства был вынужден полагаться на рутинные вычисления коллег.
Точно так же, интуитивно, определяют природу заболевания самые выдающиеся врачи, впрочем, потом они подтверждают поставленные диагнозы, прибегнув к логическому анализу симптомов. В самом деле, без преувеличения можно сказать, что все оригинальные открытия и изобретения, музыка и стихи рождаются благодаря пролептическому мышлению, то есть предвидению результата, к которому нельзя прийти путем логической индукции. Важную роль играет и аналептическое мышление, позволяющее выйти за пределы времени и восстановить утраченные события.
Это означает лишь, что время, хотя и представляет собой весьма и весьма полезную условность, обладает не большей истинной ценностью, чем, скажем, деньги. Кроме того, мыслить категориями времени трудно и неестественно; многие дети овладевают иностранными языками и математическими теориями задолго до того, как у них появляется ощущение времени и они принимают легко опровергаемый тезис о том, что причина предшествует следствию.
Несколько лет тому назад я писал в одном стихотворении о музе:
Поэты смогут подтвердить правоту этих слов по собственному опыту, а поскольку с тех пор, как я сочинил эти строки, книга Дж. У. Данна «Эксперимент со временем»[400] содействовала широкому распространению той точки зрения, что время – не устойчивый эскалатор, как столетиями убеждали нас прозаически настроенные умы, а совершенно непредсказуемые шаткие качели, даже прозаически настроенные умы с легкостью поймут, к чему я клоню. В акте поэтического творения время перестает существовать, а детали грядущих событий и впечатлений часто материализуются в стихотворных строках, подобно тому как это бывает во снах. Теперь становится понятно, почему первая муза греческой триады была наречена Мнемозиной, «Памятью»: можно помнить не только прошлое, но и будущее. Память о грядущем, которой обладают животные, называется инстинктом, а та, что свойственна людям, – интуицией.
Очевидная разница между стихотворениями и сновидениями заключается в том, что, сочиняя стихотворение, вы сохраняете (или должны сохранять) контроль над ситуацией, тогда как в сновидении вы – параноик, всего-навсего созерцатель мифографического события. При этом ни в стихах, ни во снах время не существует. Поэтому, когда ирландские поэты писали о зачарованных островах, где триста лет пролетают, словно один день, и объявляли эти острова царством музы, они лишь подтверждали факт. Внезапный шок, испытываемый при возвращении к привычному ощущению времени, символизирует в мифах подпруга, лопающаяся как раз тогда, когда герой возвращается домой с такого острова. Его нога касается земли, и чары тотчас рассеиваются: «И тут на него всею своею силой обрушились старость и недуги».
Поэты постоянно ощущают неоднозначность времени, и это ощущение помогает им избавиться от всяких надежд на будущее и связанных с будущим страхов, а также отрешенно сосредоточиться на конкретном мгновении настоящего. Пролептически предчувствуя грядущее, я писал об этом в стихотворении 1934 г. «Обрушение башни Силоамской»[401]:
