Ко времени создания анализируемой баллады Китсу исполнилось двадцать четыре года, он пребывал в смятении и нерешительности. Бросив занятия медициной ради литературы, он сомневался, сможет ли прожить на литературные гонорары; с недавних пор его объяло «тягостное томление и бесцельная праздность», не дававшие ему сосредоточиться на литературном труде. Его охватила страсть к «прекрасной и изящной, грациозной, глупенькой, следящей за модой, странной и дерзкой… КОКЕТКЕ» Фанни Брон, и к страсти этой примешивались безумная ревность, желание во что бы то ни стало подчинить ее своей воле. Очевидно, ей льстило его внимание, и она готова была видеть его в числе своих поклонников, однако ее легкомыслие с течением времени стало причинять ему тем более глубокие страдания, что Китс осознавал: он не может предложить ей руку и не имеет права настаивать, чтобы она хранила ему верность. «Четыре поцелуя», упомянутые в стихотворении, скорее всего, не преобразование балладной условности «три поцелуя» рифмы ради, а автобиографическая подробность. Однако, по-видимому, Фанни, негодуя на его собственнические притязания, часто обходилась с ним неласково и даже, как он сетует в одном из писем, превратила его сердце в футбольный мяч, флиртуя с его другом Брауном. Поэтому «прекрасная жестокосердая дама» в каком-то смысле предстает эльфической Фанни Брон: ее он, если прибегнуть к метафоре, посадил впереди себя на Пегаса. Неоспоримо также, что она восхищалась некоторыми его стихами и даже переписала два-три из них себе в альбом.
Отправляя письмо брату Джорджу, оказавшемуся без гроша вдали от дома, Китс изо всех сил пытался скрыть и глубину своей страсти к Фанни, и состояние здоровья, только усугублявшее другие его огорчения. В это время он находился в начальной стадии чахотки, открывшейся за полгода до этого после утомительного пешего путешествия по Шотландии. Вернувшись, он обнаружил, что его старший брат Том умирает от той же болезни. В прошлом Китс изучал медицину и потому отдавал себе отчет в том, что исцеления не существует. Он видел лилии на «влажном», «в росе», челе Тома, «увядшую» розу лихорадки на ланитах, «жадные, разверстые» истомленные уста, словно изрекавшие: «Надежды нет!», и, когда его «безумный взор» померк, закрыл глаза его не поцелуями, а медяками.
Посылая брату «La Belle Dame Sans Merci», Китс в том же письме упоминает, как возле Хемпстедских прудов столкнулся с Кольриджем и Грином, своим бывшим профессором медицины. Сохранился рассказ Кольриджа об этом эпизоде: Китс попросил разрешения на память о встрече пожать ему руку, а когда они расстались, Кольридж сказал Грину: «В этой руке смерть». Она показалась ему «горячей и влажной», но сам Китс сказал бы: «роса лихорадки», «fever dew». Таким образом, «La Belle Dame Sans Merci» – это в каком-то смысле и чахотка, жертвы которой предупреждали его, что скоро и он пополнит их ряды. Хотя прошло не менее года, прежде чем чахотка вручила ему «смертный приговор», вызвав сильнейшее легочное кровотечение, Китс, вероятно, уже осознавал, что даже если бы он смог содержать Фанни, то поступил бы бесчестно, попросив ее руки. Ведь болезнь легких усугублялась венерическим заболеванием, которым он заразился за два года до этого, во время поездки в Оксфорд к своему другу студенту-богослову Бейли. Поэтому черты прекрасной, жестокосердой дамы были столь странно тонки, как у Фанни, лицо заливала мертвенная, как у Фанни, бледность, но в облике ее читалось что-то жестокое и насмешливое. Она олицетворяла для него жизнь, которую он любил (в письмах он называл Фанни «жизнью» и «любовью»), и смерть, которой он боялся.
У этого зловещего образа есть и третья составляющая: «прекрасная, жестокосердая дама» – это дух поэзии. Первым утешением Китса в любых бедах, его всепоглощающей страстью и главным оружием, с помощью которого он надеялся завоевать любовь Фанни, было поэтическое честолюбие. Однако Поэзия оказалась неблагодарной возлюбленной. В смятении духа, в сердечной тоске, он не мог заставить себя взяться за сочинение романтического эпоса, которым, в подражание Мильтону, чаял снискать себе славу. Незадолго до этого, написав две с половиной книги «Гипериона», он бросил поэму и, как признавался своему другу Вудхаусу, был столь недоволен ею, что не в силах продолжать.
