«Прекрасная, жестокосердая дама» олицетворяла любовь, смерть от чахотки (как раньше смерть от проказы) и поэзию: это легко доказать, обратившись к рыцарским романам, сюжеты которых послужили основой баллады. По-видимому, Китс не столько знал из истории, сколько ощущал, что все они опираются на один и тот же древний миф. Королева Эльфландии в балладе «Томас Рифмач» – средневековая наследница докельтской Белой богини, уносившей священного царя по истечении его семилетнего правления на свой остров Элизиум, где он превращался в вещего героя. То же происхождение имеют легенда о провидце Мерлине и волшебнице Нимуэ, рассказ о Пальмирине и фее на белом коне, сюжет Спенсера, в котором фигурируют Кимохил и чаровница Федрия. Все эти колдуньи – воплощение смерти, однако они даруют своим жертвам, соблазненным их любовной магией, поэтическое бессмертие.
Особого внимания заслуживает судьба Томаса Рифмача, или Томаса[547] из Эрсилдуна. Поэт Томас жил в XIII в. и уверял, что получил поэтический дар от королевы Эльфландии, или, иначе, Эльфхейма, которая внезапно предстала перед ним на берегу реки Хантли и избрала его своим возлюбленным; именно по этой причине его пророчества пользовались у шотландцев таким доверием. (В 1870 г. Томас Чэмберс[548] писал, что его предсказания «до сих пор хорошо помнят многие крестьяне».) Поначалу возникает впечатление, будто Томас просто заимствовал гэльский миф об Ойсине и Ниав Златоволосой, артуровский вариант которого повествует об Ожье Датчанине и фее Моргане[549], и пересказал его применительно к собственной персоне, но на самом деле это не так. По-видимому, на берегу Хантли Томаса окликнул не призрак, а смертная, носившая титул королевы Эльфхейма, тогдашнее воплощение Гекаты, богини ведьм. Она повелела ему отречься от христианства и посвятила в ведьмовской культ, дав ему новое имя Верный Томас.
Как известно из шотландских процессов по делу ведьм, триста-четыреста лет спустя та же участь постигла других напоминающих Томаса молодых шотландцев. Так, в 1597 г. в Абердине Эндро Мэн показал на допросе, что вступил в плотскую связь с королевой Эльфхейма, «искусной во всяком волшебстве» и явившейся в том году на праздник урожая в Бинхилл и Бинлохт верхом на белом коне. «Она весьма учтива и может принимать облик старухи или девицы, как пожелает. Своим королем она избирает, кого пожелает, и предается чувственным утехам, с кем пожелает». (Естественно, она могла являться и старухой, и девицей, поскольку представляла богиню Луны в ее последовательных фазах.) Через некоторое время возлюбленным королевы, согласно его признанию на допросе в 1655 г., стал Уильям Бартон из Кёрклистона: он отверг христианство, получил новое имя Иоанн Креститель и был отмечен печатью дьявола. Однако уже в XIII в. жертвоприношение царя на седьмой, саббатический год его правления, по-видимому, не требовалось или осуществлялось только символически, ибо королева, приведя Томаса из Эрсилдуна в прекрасный сад, предупредила его, чтобы он под страхом смерти не рвал там яблок, обычного яства вещих мертвецов. Если бы Томас отведал их, не рассказать бы ему о своей участи, не носить бы «зеленых бархатных башмаков и зеленого бархатного камзола», приличествующих ему как супругу королевы. Его собственный мистический опыт в его изложении вполне согласуется с предполагаемыми ритуалами инициации в ведьмовской культ. Подобно Ожье Датчанину, он, совершив простительную ошибку, поначалу принял ее за Деву Марию, ибо (согласно показаниям ведьмы Мэрион Грант из Абердина, пособницы Эндро Мэна) ведьмы обращались к ней «Владычица Небесная» и она представала новообращенным в облике прекрасной дамы в «роскошном белом платье».
Китс в письмах к Фанни дает ей понять, что, дабы предаться ей безраздельно, как Томас из Эрсилдуна – королеве Эльфхейма, он с радостью примет печать и своей кровью подпишет договор, согласно которому душа его после смерти отправится в ад. Он не был христианином. «Моя религия – любовь, а ты – ее единственный догмат», – писал он ей. Однако Фанни не была создана для роли, которую он ей навязывал. Хотя вначале, подобно королеве, когда Уильям Бартон встретил ее по дороге в Квинсферри[550], она «притворилась весьма разгневанной, напустила на себя негодование и ответила на его знаки внимания деланой скромностью», а затем, снисходя к его печали, внушила ему некоторую надежду, совершенно очевидно, что она «не позволила ему совершить с нею то, о чем не пристало слышать ушам христианина».
Кольридж в лучших своих произведениях бывал более суров к себе и честен, нежели Китс. Хотя вторая часть поэмы «Кристабель» отрицает лунную магию первой, изображение в «Сказании о Старом Мореходе» демоницы, играющей в кости со Смертью на призрачном корабле, – самое точное свидетельство о встрече с Белой богиней во всей мировой литературе:
