Должна ли поэзия непременно быть оригинальной? Согласно Аполлоновой, или классической, теории, в этом нет нужды, ибо хороший поэт узнается по своей способности выражать освященные временем чувства в освященных временем формах, обнаруживая большее изящество, плавность, высокопарность и ученость, нежели его соперники; по крайней мере, наличие всех вышеперечисленных свойств обеспечит поэту звание барда. Аполлонова поэзия, в сущности, поэзия придворная, сочиняемая ради сохранения тех прав, которыми наделил поэтов король (воспринимаемый как «король-солнце» наместник Аполлона), при условии, что они воспевают и увековечивают его великолепие и внушаемое им благоговение. Посему они, дабы не уронить достоинства своего поприща, тяготеют к архаичному языку, обилию риторических украшений и регулярному размеру, сдержанной интонации и отточенному стиху и часто с похвалой поминают деяния и установления древности. Их панегирики отличаются удивительным однообразием: ацтеки прославляли своего верховного правителя как «откормленного ястреба, всегда готового к войне», этот образ заездили до смерти и валлийские барды раннего Средневековья.
Классическая техника стиха, которой в совершенстве владели эти барды, а также французские стихотворцы эпохи Людовика XIV и английские поэты начала XVIII в., «нового века Августа», – верный признак политической стабильности, основанной на силе оружия, а быть оригинальным в подобные времена означает либо объявить себя изменником, либо добровольно отправиться в изгнание.
«Новый век Августа» именовался так потому, что его поэты воспевали возрождение твердой центральной власти после смуты, которая привела одного короля на эшафот, а другого – в изгнание, подобно тому как римские поэты века Августа (по приказу Мецената, своего рода министра пропаганды и искусств) восхваляли триумф Августа, завершивший гражданские войны. Новая техника стиха опиралась отчасти на тогдашнюю французскую поэзию (золотой век французской литературы едва начался), отчасти на золотой век латыни. Из Франции пришла мода на гармоничное, строящееся на хитроумном использовании большого числа антитез десяти-двенадцатистопное ямбическое двустишие, подобие французского александрийского стиха. У римлян было заимствовано обилие «поэтических перифраз», призванных украшать стих: от поэта ожидали, что море он, например, будет именовать «уделом Посейдона» или «царством рыб», а пламя – «жадной стихией». Исходная причина, по которой надлежало прибегать к подобным условностям, была уже забыта, но коренилась в древнем религиозном табу на прямое упоминание опасных, могущественных и приносящих несчастье сил. (Подобное табу до недавнего времени сохранялось на оловянных рудниках Корнуолла, где страх перед пикси заставлял рудокопов воздерживаться от упоминания «сов, лис, зайцев, кошек или крыс или именовать их только на своем профессиональном жаргоне», а в Шотландии и Северо-Восточной Англии – среди рыбаков, которые, боясь разгневать пикси, прямо не называли свиней, кошек или священников.) Поскольку у древнеримских поэтов бытовал собственный поэтический язык, лексику и синтаксис которого не дозволялось использовать прозаикам и который весьма помог им приспособить латынь к условностям греческого гекзаметра и элегического дистиха, английский «век Августа» постепенно разработал сходный поэтический язык, избавлявший его от досадных метрических затруднений.
Использование причудливых перифраз получило дальнейшее распространение в середине эпохи викторианского классицизма. Льюис Кэрролл удачно пародировал поэтов этого времени в стихотворении «Poeta Fit, Non Nascitur»[567] (1860–1863):
А романтизм возродил и ввел в моду чрезвычайно архаичную манеру. Романтики полагали неуместным писать без затей, например:
Надлежало выражаться так:
