«Женщину нельзя исключать из сообщества поэтов!» – таково было одно из мудрых правил, принятых в «Таверне дьявола» на Флит-стрит[571], перед самой пуританской революцией, когда Бен Джонсон изложил законы поэзии для своих молодых современников. Он отдавал себе отчет в том, какому риску подвергаются поэты, адепты Аполлона, стремясь избыть любую зависимость от женщин: их прибежищем становится сентиментальная однополость. Едва только однополость начинает задавать тон в поэзии и получает распространение «платоническая любовь», то есть однополый идеализм, как богиня обрушивает на отступников месть. Не забудьте, Сократ жаждал изгнать поэтов из своей скучной республики. Альтернативный отказ от любви к женщине – монашеский аскетизм, правила коего скорее исполнены трагизма, нежели комизма. Впрочем, женщина – не поэт: она либо муза, либо ничто[572]. Это не означает, что женщина не имеет права писать стихи, вот только писать она должна, ощущая себя женщиной, а не почетным мужчиной. Поэты изначально были мистами, экстатическими посвященными культа музы, а женщины, причастные ее культу, были ее представительницами, подобно девяти танцовщицам на Когульских фресках или девяти девам, согревающим своим дыханием котел Керридвен в поэме Гвиона «Сокровища Аннуна» («Preiddeu Annwn»). Поэзия в своих архаичных формах действительно являла либо моральные и религиозные законы, установленные для мужчины девятью музами, либо экстатический гимн, произносимый мужчиной в знак признания этих законов и прославления музы. Именно подражание поэзии мужчин ощущается как некий болезненный диссонанс в стихах большинства женщин. Женщине, которую занимает поэзия, по-моему, надлежит стать безмолвной музой, вдохновляющей поэтов одним лишь своим присутствием, как королева Елизавета или графиня Дерби[573], или музой в полном смысле слова: ей надлежит по очереди принять ипостаси Арианрод, Блодуэд и старой свиньи из Менаур-Пенардда, пожирающей своих поросят, и в каждом из этих обличий она должна писать, обнаруживая от века присущую ей властность. Ей следует взойти на небо луной: беспристрастной, любящей, суровой, мудрой.
Такую ответственность взяла на себя Сапфо: нельзя верить злокозненной клевете, распространявшейся о ней аттическими комедиографами, которые выводили ее на сцене в карикатурном образе ненасытной лесбиянки. Ее поэтическое мастерство позволяет видеть в ней истинную Керридвен. Однажды, еще в Оксфорде, я спросил своего так называемого наставника, филолога-классика и адепта Аполлона: «Скажите, сэр, а правда ли, что Сапфо была хорошим поэтом?» Он опасливо огляделся, словно желая убедиться, не подслушивает ли кто, и честно признался: «Увы, Грейвс, в том-то и беда, она была очень, очень хорошим поэтом!» По-моему, он искренне радовался тому, что из ее стихов сохранились лишь немногие. Валлийская поэтесса XVI в. Гверфил Мехайн[574], по-видимому, тоже играла роль Керридвен: «Я хозяйка безупречной таверны „Переправа“, луна в белом одеянии, и привечаю всякого мужчину, приходящего ко мне с серебром».
Главная тема поэзии – это, строго говоря, не отношения двоих мужчин, как хотелось бы приверженцам Аполлона и классического стихосложения, а отношения мужчины и женщины. Истинный поэт, приходящий в таверну и платящий серебром дань Керридвен, переправляется через реку в царство мертвых. Как гласит повесть о Ллеу Ллау: «И ни о чем ином не говорили они в этот вечер, кроме как о своей любви, которая постигла их столь внезапно». Райское блаженство длится лишь от Майского до Иванова дня. А потом созревает коварный замысел, и вот уже летит отравленное копье, и поэт осознает, что ему не избежать своей участи. Для него не существует иной женщины, кроме Керридвен, и одного лишь он жаждет превыше всего на свете: ее любви. В ипостаси Блодуэд она с радостью дарит его своей любовью, но требует единственной платы: ему придется отдать за ее любовь свою жизнь. Эту плату она взыщет в свой срок и ни за что не пощадит его. Другие женщины, другие богини на первый взгляд представляются более милостивыми. Они продают свою любовь за разумную цену, иногда довольно только попросить. Но не такова Керридвен, ибо вместе со своей любовью она наделяет мудростью. И как бы горестно и непристойно поэт ни поносил ее в час своего унижения (наиболее известный пример оскорбленного поэта – Катулл) – он сам виноват в том, что она ему изменила, и не имеет права сетовать.
Керридвен соблюдает правила. Поэзия берет начало в эпоху матриархата и обязана своим волшебством не солнцу, а луне. Ни один поэт не приблизится к осознанию истинной природы поэзии, пока ему не предстанет видение обнаженного царя, распятого на очищенном от веток дубе, и его пляшущей свиты, с покрасневшими от едкого дыма жертвенных костров очами, отбивающей такт безумного танца, неуклюже склонившейся к земле, монотонно повторяющей: «Смерть! Смерть! Смерть!» и «Кровь! Кровь! Кровь!».
