Невежды превратили фразу «добиваться благосклонности музы» в избитый штамп, и это затемнило ее поэтический смысл, а ведь изначально она описывала приобщение поэта к тайнам Белой богини, в коей видели источник истины. Поэты изображали истину в облике обнаженной женщины, отринувшей любые одеяния и украшения, которые указывали бы на ее принадлежность к определенной эпохе или стране. Точно так же, нагой, представляли сирийскую богиню Луны: главу ее венчала диадема из змей, призванная напомнить ее адепту, что она – Смерть в женском обличье, а у ног ее приготовился к прыжку лев. Поэт влюблен в Белую богиню – Истину: сердце его замирает от тоски по ней. Она – богиня цветов Олуэн или Блодуэд, но она также Блодуэд-сова, с огромными, как плошки, глазами, жалобно ухающая, с отвратительным грязным гнездом в дупле засохшего дерева, и Кирка, безжалостная соколиха, и Ламия, с подрагивающим раздвоенным змеиным жалом, и богиня в облике свиньи, клацающая челюстями, и Рианнон, с кобыльей головой, кормящаяся сырым мясом. «Odi atque amo»: любить означает одновременно ненавидеть. Решив во что бы то ни стало избегнуть этой дилеммы, адепт Аполлона приучает себя презирать женщину, а женщину – презирать себя саму.
Убийственно остроумен и горестно краток был Соломон, сказавший: «У ненасытимости две дочери: давай, давай!»[575] Ненасытимость – конская пиявка, мелкая пресноводная тварь, напоминающая пиявку лечебную, и на челюстях у нее тридцать зубов. Когда какое-нибудь животное опускает в воду морду, чтобы попить, пиявка заплывает ему в рот и присасывается к слизистой оболочке задней стенки гортани. Затем она чудовищно раздувается от выпитой крови, доводя животное до исступления, и потому, сделавшись символом неутолимой алчности, дала имя Алуке, ханаанской Ламии, известной также как Суккуба или Вампир. Две дочери Алуки ненасытны, подобно ей самой, а имена им – Шеол и Лоно, то есть Смерть и Жизнь. Иными словами, Соломон изрек: «Женщины жаждут иметь детей; они лишают мужчин силы, словно Вампир; их чувственность не знает насыщения; они напоминают конских пиявок в пруду, терзающих лошадей. А к чему мужчинам рождаться от женщин? Ведь в конце пути их неизбежно ждет смерть. Могила и женщина в равной мере ненасытны». Однако Соломон Притчей был скептическим философом, а не галилейским романтическим поэтом, каковым он представал в Песни песней, то есть Салмаахом, кенейским Дионисом, обольщающим стихами в эллинистическом стиле свою сестру-близнеца, Майскую деву Суламифь.
В наши дни лишь немногие поэты продолжают печатать стихи, перешагнув двадцатипятилетний рубеж, и причина этому – не в отсутствии покровителей-меценатов и не в невозможности заработать на жизнь стихотворством, как я полагал раньше. Существуют поприща, никак не препятствующие писанию стихов, а опубликовать стихотворение не так уж трудно. Причина в том, что что-то умирает в самом поэте. Возможно, он изменил своему поэтическому призванию и предпочел ему какой-то иной опыт: литературный, религиозный, философский, драматический, политический или социальный. Однако не исключено, что он также перестал видеть смысл в поклонении Белой богине: женщина, которую он принял за свою музу или которая в самом деле была музой, превращается в хозяйку дома и точно так же стремится приручить его и «одомашнить». Чувство чести не позволяет ему бросить ее, в особенности если она родила ему детей и гордится славным именем матери семейства, но постепенно, по мере того как блекнет муза, умолкает и поэт. Английские поэты начала XIX в., когда читательская аудитория, живо откликавшаяся на стихи, была необычайно велика, осознавали этот тревожный разрыв, а многие из них, например Саути и Патмор, попытались окружить домашний быт лирическим ореолом, хотя и не преуспели. Белая богиня враждебна всякому проявлению быта; она неизменно являет собою «другую женщину», а любой глубокой и психологически утонченной женщине трудно играть ее роль более нескольких лет, ибо в царстве незамысловатого быта ею, менадой и музой, слишком легко овладевает искушение покончить с собой.
