Конечно, юмор вполне примирим с ревностным служением Белой богине, точно так же как он сочетается с саном католического священника, на каждый шаг которого налагаются ограничения куда более строгие, чем на мысли и поступки поэта, а во всей Библии – от Книги Бытия до Апокалипсиса – не найти ни одной улыбки. Эндро Мэн говорил о королеве Эльфхейма в 1597 г.: «Она может принимать облик старухи или девицы, как пожелает». И в самом деле, богиня вознаграждает чудесным девическим смешком всякого, кто не дрогнет, встретив обыкновенно присущий ей взор мраморного изваяния, и не обманется властной зрелостью ее облика. Более того, богиня может даже позволить поэту вступить в счастливый брак, если в юности он с легкостью, без злобы воспринимал собственные неудачи. Ибо хотя она по определению не имеет человеческой природы, она не лишена всецело человеческих чувств. Суибне сетует на то, что метель застала его, нагого, в развилке дерева:
Однако описанием его страданий содержание саги не исчерпывается. Он вполне наслаждался жизнью в хорошую погоду: вкушал лесную землянику и чернику, стремительно перелетал с места на место, обгоняя вяхирей, путешествовал, восседая на рогах взрослого оленя или на спинке тонконогого, стройного олененка. Он мог даже сказать: «Скучна беседа влюбленных; мне более по сердцу песнь черного дрозда». Нельзя обвинять Эран в том, что она вежливо просит Суибне уйти, если уж он достиг такого отчаяния и столь наслаждается своим одиночеством. Не спасало ли ее чувство юмора, коего он был лишен? Прежде Эран мечтала покрыться перьями и улететь вместе с ним, а значит, начинала свое поприще как поэт, однако поступила вполне разумно, отвергнув поэзию, когда исчерпала свои поэтические возможности.
А нельзя ли здесь поставить точку? Имеем ли мы право ставить точку именно здесь? Преследуя оленя, мы
подобно трем веселым охотникам[577]. Достаточно ли весьма приблизительно описать престранный образ мыслей поэта, одновременно отметить древние темы и идеи, продолжающие свое существование в поэзии, или даже предложить новый философский подход к мифам и религиозной литературе? А что дальше? Не следует ли задуматься над созданием поэтической веры и обсуждать ее с поэтами до тех пор, пока они не решат, что она соответствует их непосредственным поэтическим потребностям и что ее готов принять каждый? Но кто осмелится созвать такой поэтический синод или председательствовать на таких заседаниях? Кто дерзнет притязать на звание верховного поэта и облачиться в расшитую церемониальную мантию, которую древние ирландцы именовали «tugen»? Кто может хотя бы претендовать на титул оллама? Олламу в Древней Ирландии надлежало владеть ста пятьюдесятью вариантами огама, или тайного языка, которые позволяли ему беседовать с собратьями-поэтами, не опасаясь, что их подслушают невежественные зеваки. Ему надлежало уметь без подготовки продекламировать любую из трехсот пятидесяти древних повестей и сказаний вместе с входящими в их состав стихами, сопровождая чтение игрой на арфе. Ему надлежало помнить наизусть огромное количество иных стихов различных жанров. Ему надлежало владеть философскими знаниями, хорошо разбираться в гражданском праве, знать историю современного, средне– и древнеирландского языка, этимологию и изменение значения каждого слова, владеть искусством музыки, проявить себя искусными авгурами и предсказателями будущего, быть искушенными в медицине, математике, географии, всемирной истории, астрономии, риторике и владеть иностранными языками. Также ему в обязанность вменялось сочинение стихов с использованием более пятидесяти сложных стихотворных размеров. Удивительно уже то, что кто-то вообще соответствовал всем перечисленным требованиям, тем не менее существовали целые семьи олламов, заключавшие между собою браки, а новозеландские маори, которые предъявляли к поэту требования, чрезвычайно напоминавшие ирландские, своим умением запоминать, постигать, интерпретировать и импровизировать стихи поражали губернатора Грея[578] и других британцев, впервые столкнувшихся с их культурой.
