Этот стихотворный фрагмент он комментирует так: «Блейк жил и чувствовал, как подобает ремесленнику, рабочему, привыкшему к ручному труду. Он разделял взгляды класса, мирному существованию и благополучию которого смертельную угрозу представляло появление машин, который был порабощен в результате победы промышленного капитала. Вспомните образы колес, кузниц, горнил, дыма. „Сатанинские мельницы“ ассоциируются в „Пророческих книгах“ Блейка с горем и страданиями. Вспомните, что на протяжении почти всей жизни Блейка Англия вела нескончаемые войны. Очевидно, образы этого фрагмента, как и многих других, имеют скрытую политическую подоплеку и вырвались на свободу из подсознания Блейка. Альбион как мифический персонаж может символизировать что угодно, но это не имеет отношения к делу. Обратите внимание на образы войны и машин…»
Призвание популярных английских публицистов – судить о любой поэзии по меркам менестреля. Поэтому весьма характерно, что такой публицист с досадой отмахивается от явно древних образов, использованных Блейком как «от не имеющих отношения к делу», и обвиняет Блейка в том, что он якобы не понимал, о чем писал. И Звездное Колесо Белой богини, размноженное у Блейка до двенадцати плывущих по небу знаков зодиака, и горнила Аполлона (Лоса), в которых выплавляется интеллект, и Гробницу Альбиона, то есть Ллеу Ллау Гифеса, предстающего у Блейка еще и измученным голодом орлом с костлявыми крыльями, критик интерпретирует как темные, механистические образы капиталистического общества, угнетающего несчастных. Совершенно ясное разграничение древнего Альбиона и современной Англии критик просто не замечает. А Блейк ведь читал тогдашние трактаты о друидизме.
Живших на Британских островах поэтов дохристианской эпохи связывал обет, приносимый всеми членами традиционных поэтических коллегий: они клялись никогда не открывать свои профессиональные секреты. Однако, едва пес, олень и чибис перестали бдительно охранять поэтические тайны и во имя всемирного просвещения позволили обнародовать секреты алфавита, календаря и абака, век учености подошел к концу. Вскоре меч, подобный оружию Александра Македонского, разрубил сложнейший гордиев узел, «царя всех узлов»[582], коллегии поэтов были распущены, служители культа объявили, что им одним принадлежит право формулировать и интерпретировать религиозные мифы, поэзия менестрелей стала вытеснять ученую поэзию, а поэты, отказавшиеся стать придворными, или церковными льстецами, или льстецами толпы, обрекли себя на изгнание и удалились в пустыню. Там они, с редкими перерывами, пребывают до сих пор, и, хотя иногда после их смерти совершаются паломничества к их вещим гробницам, никто их возвращать пока не собирается.
