В пустыне многие изгнанники оказались не в силах противиться искушению маниакальным бредом, паранойей и эксцентричностью поведения. Нет более ни верховного поэта, ни странствующего оллама, который сурово предостерег бы их, указав, что доброе имя поэзии только пострадает от их наигранных безумств. Они упиваются своим притворным бредом, словно елизаветинские нищенствующие юродивые, пока бред не превращается для них в подобие ремесла, а вся современная поэзия не утрачивает хоть какой-то литературный или даже медицинский смысл. Ныне мы наблюдаем, как поэты и художники словно поменялись ролями: если в древности художники черпали темы в творчестве поэтов, хотя и воплощали их с долей вымысла и декоративных деталей, представлявшихся им уместными, то впоследствии неспособность поэтов сохранить главенствующее положение заставила художников выполнять любые заказы меценатов, обращаться к первому попавшемуся сюжету и, наконец, экспериментировать с чисто декоративными мотивами. В наши дни наигранное безумие поэтов оправдывают ложными сравнениями поэзии с художественными экспериментами в области абстрактной формы и цвета. Потому-то Сашеверелл Ситвелл[583] писал в журнале «Вог» за август 1945 г.:
«Мы вновь подаем пример Европе в области изобразительного искусства…»
Он перечисляет модных художников и скульпторов и добавляет:
«Нетрудно найти стихи, сравнимые с обсуждаемыми картинами и скульптурами. Дилана Томаса[584] вполне можно счесть абстрактным художником в поэзии… Он может даже не объяснять образы своих стихов, ведь он задумывал их как труднопостижимые…»
Дело не в том, что так называемые сюрреалисты, импрессионисты, экспрессионисты и неоромантики скрывают великую тайну, подобно Гвиону притворяясь безумцами; дело в том, что они скрывают жалкое отсутствие всякой тайны.
Ибо ныне нет более поэтических тайн, конечно за исключением тех, что обыватель не может постичь просто потому, что не понимает стихов, и не может уважать просто потому, что получил образование, враждебное всякой поэзии (за исключением, быть может, дикого Уэльса). Подобные тайны, даже Деяния Колесницы, можно спокойно открыть в переполненном ресторане или кафе, не опасаясь карающего удара молнии: гром оркестра, стук тарелок и гул сотни одновременно ведущихся бесед заглушит слова, и потом, все равно никто не станет слушать.
Если бы это была обычная книга, она бы завершилась здесь, на этой пессимистической ноте, и поначалу, не желая предстать скучным брюзгой, я задумывал поставить тут последнюю точку. Однако вмешался дьявол и не оставлял меня в покое, пока я, как он выразился, не воздам ему должное. Среди поэтических вопросов, на которые я не ответил, был и «Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?», занимавший Донна[585]. А дьявол, назубок знающий Священное Писание, язвительно упрекал меня в том, что я слишком поверхностно прочел видение Иезекииля с его колесницей и уклонился от любого обсуждения единственной тайны, все еще вызывающей в западном мире подобие благоговения. Поэтому, как я ни устал, мне пришлось вернуться к колеснице и ее историческому влиянию на битву деревьев и к проблемам поэзии, очерченным в начале этой книги. Не отделываться от дьявола полуправдой или ложью – вопрос чести для поэта.
Иезекиилю в видении предстало «подобие человека»[586], окруженное радугой, семь цветов которой соответствуют семи планетам, властвующим над семью днями недели. Четыре из этих планет символизируют четыре спицы колесничных колес: Ниниба (Сатурна) представляет спица зимнего солнцестояния, Мардука (Юпитера) – спица весеннего равноденствия, Нергала (Марса) – спица летнего солнцестояния, Набу (Меркурия) – спица осеннего равноденствия. А что же с тремя другими небесными телами: Солнцем, Луной и планетой Иштар (Венерой), – отождествляемыми с капитолийской триадой и с триадой, почитаемой в Элефантине и Гиераполе? Следует напомнить, что, согласно метафизическому толкованию божественного триединства подобного типа, принесенному в Рим орфиками, Юнона олицетворяла физическую природу (Иштар), Юпитер – оплодотворяющий или одухотворяющий принцип (Солнце), а Минерва – мудрость, управляющую Вселенной (Луну). Подобная концепция божества явно пришлась не по душе Иезекиилю, так как сводила предназначение Иеговы всего лишь к выполнению отцовских функций. Поэтому, хотя Солнце в его видении предстает крыльями Орла, там нет ни Луны, ни Иштар.
