Чародей, кланяясь, повторяет, кто мы. Он вкратце повествует о моей напасти, о наложенном на меня обете молчания, о горных тварях и прочих наших злоключениях по пути сюда. Он просит лесного короля о снисхождении и милости к людям, никак не желающим его оскорбить.
Промедлив совсем недолго, тот отвечает:
– Моя королева была из вашего рода. Негоже мне было бы оскорбить её память, пренебрегая гостеприимством и мучая изнурённых странников.
– Брат мой, – говорит один из стоящих подле трона, – стоит ли память о ней щедрости ко всем, кто может не оправдать твоего доверия?
Это вызывает у короля улыбку, ускользающую дуновением ветерка:
– Дева, едва покинувшая колыбель, и муж, едва держащийся на ногах? И для кого из сторон предательство будет опаснее? – Когда его брат признаёт поражение молчанием, рука изящная и белая, как омела, повелительно указывает на наших стражей. – Отведите им покои у Хрустальной пещеры.
Чародей падает прежде, чем те успевают исполнить распоряжение.
Незыблемый камень уходит из-под моих ног, когда я вижу это. Я склоняюсь над спутником, а он бормочет, цепляясь за свой плащ, всё ещё укрывающий мои плечи:
– Моя сумка. Возьми. Помни… про рябиновый порошок. Про другие правила.
Глаза его закрываются, и Люди Холмов подхватывают его и несут куда-то, пока я спешу следом потерянным щенком.
Я молюсь, хотя давно уже не молилась.
Я давно уверилась, что боги меня не слышат.
В небольшой пещере, укрытой за дверью из цельного куска дерева, Чародея укладывают на широкое ложе и избавляют от одежды. На его груди, плечах, спине сплошная сеть красных росчерков – словно след от ожога или удара кнутом. Прикосновения броллаханов.
Мне страшно думать, чего ему стоило пройти столько, сколько он прошёл, не падая, пока я не оказалась в безопасности.
Его раны промывают переливающейся перламутром водой с цветочными лепестками. Смазывают мазью, светящейся, как гнилушки. Бережно прячут под шёлковые бинты.
Его оставляют исцеляться, а меня – сидеть подле него на постели, вглядываясь в посеревшее птичье лицо, считая, в который раз вздымается и опускается одеяло на перемотанной шёлком груди. Страшная игра, в которой главное – чтобы счёт не оборвался.
Я играла в неё, когда тебя лихорадило и я так же сидела на твоей постели. Каждый раз я боялась: вдруг сейчас тебя заберут у меня так же, как подарили. Но свершившаяся осенним вечером истина оказалась внезапнее и беспощаднее любых опасений.
– Не бойся, дитя. – Лесной король скользит к постели кровавой тенью. – Раны, оставленные броллаханами, для людей могут стать смертельными, но мы давно научились лечить их. Наши целители поставят его за ноги за одну ночь.
Короля не было в покоях, пока его подданные хлопотали над ранами Чародея, но теперь он пришёл проведать гостей.
Я оказываюсь на ногах прежде, чем сознание успевает сформировать осмысленное решение встать. Склоняю голову – от почтения и опасения в равной мере.
И вижу то, что позволяет мне разомкнуть губы и молвить:
– Благодарю, владыка, за вашу безмерную доброту.
– Твой спутник сказал, что тебя сковывает обет молчания.
То, как стрелы его бровей хмуро сходятся на переносице, я представляю по едва уловимым интонациям его голоса.
– Мне разрешено говорить с теми, на кого укажет эта звезда. – Одной рукой я касаюсь ледяного кулона, который не скрываясь тянется к лесному владыке. В тронном зале трудно было понять, к кому из семерых на возвышении стремится мой компас, но теперь перепутать невозможно. – За ней мы шли, когда обнаружили вашу обитель. Она вела меня к вам.
Лесной король безмолвствует. Отворачивается от меня и, прежде чем покинуть покои, смыкает ладони в хлопке.
– Еда – для тебя, – бросает он через плечо, словно золото бедняку. Маковый шлейф кровавым облаком скользит по его следам. – Не позволяй печали подточить ещё и твои силы. Твой брат и твой спутник этого не одобрят.
Когда я остаюсь в одиночестве и осмеливаюсь поднять голову, за постелью ждёт стол, которого не было там раньше. На медных тарелках – жареная птица и свежие фрукты: заиндевелые сливы, груши с веснушчатой кожицей, абрикосы, золотистые, как песок.
Я следую совету лесного короля. Но прежде нахожу у постели вещи Чародея, а среди них – рябиновый порошок.
Утолив голод, я ненадолго оставляю наставника, чтобы исследовать подземный дворец подле наших покоев: покидать их мне не воспрещалось.
Коридор снаружи мерцает друзами аметиста – они кроются в расщелинах на потолке, как пурпурная мякоть экзотического плода. Я не помню, откуда нас привели к покоям, и направляюсь прямо вперёд.
Аметистовая галерея переходит в пещеру, где длинный каменный мост без перил перекинут над подземным озером. Откуда-то сверху падает снег и серебряными лентами струится лунный свет. Я задираю голову, но вместо неба вижу только тьму и белые крошки снежинок.
Я иду между жидким мраком, ждущим внизу, и неосязаемым мраком сверху. Озеро недвижимо и спокойно, как зеркало: его не тревожит всё, что существует в мире наверху. Загляни я в него, и оно явило бы мой измученный лик, но после дома чудовища меня не манят зеркала.
