Ни капли страха не блеснуло в её глазах, когда я и шесть моих братьев предстали перед ней и она поняла, чьей гостьей – или пленницей – стала.
– Мы те, кого люди зовут Добрыми Соседями, – сказал я, когда мы окружили её постель. – Ты забрела в наши леса. Судя по тому, в каком положении мы нашли тебя, причиной этого поступка стало отчаяние. Поведай же нам свою историю.
Она была принцессой, но здесь правил я, и она подчинилась.
К концу её рассказа самые скептичные из моих братьев были тронуты. Изнеженное на вид человеческое дитя оказалось стойким, как сосенка, взросшая в горах под колыбельную холодных ветров.
Она боялась нас. Она не просила приютить её. Мы приняли это решение сами.
Страшась прогневать нас, она вновь подчинилась.
После говорили, что волшебное зеркало нашептало королеве: она прекрасна, и чарам её не способен противиться никто, однако её падчерица прекраснее настолько, что способна её затмить. Но после той достопамятной ночи королеве не требовалось никаких зеркал, чтобы это понять.
Когда-то мать принцессы заключила сделку с одной из нас. Теперь в крови принцессы дремала магия, способная на большее, чем превратить её в прелестнейшего ребёнка на свете.
Принцесса была угрозой. Охотники королевы денно и нощно рыскали по стране, но её падчерица словно сквозь землю провалилась.
Последнее, впрочем, было истиной.
Я не сразу распознал чары в крови нашей гостьи. Лишь понимал, что нечто во мне принимает её, как самого себя, – так океан принимает в себя речные воды, прежде чем они станут едины.
Братья мои чувствовали то же, и потому смертная принцесса быстро стала для нас чем-то бо́льшим, нежели диковинной зверушкой, которую мы приютили. Она сперва избегала нашего общества, стремясь бывать в нём не дольше, чем требуется, дабы не оскорбить нас.
Но как океан обречён принимать в себя реку, так и реке суждено всем существом стремиться к океану.
Спустя недолгое время принцесса без принуждения бродила под руку со мной по галереям, залам и гротам подземного дворца. Она скрашивала мои дни рассказами о родном мире, остроумными ответами на мои замечания, людскими песнями и поэмами, что до меня ещё не доносились. В мире безвременья и застывшего воздуха подземья она была шаловливым ветерком, развеивающим духоту.
Однажды я завёл гостью в любимую пещеру, поросшую кристаллами кварца и горного хрусталя, в свете моего фонаря заигравшую мириадами звёздных бликов. Принцесса не сказала ничего, но я понял всё по тому, как она воззрилась на них.
Я не просил её ни о чём. Она сама разделила со мной молчаливое созерцание, за которым обычно я туда приходил. И в тот раз я понял: блеск в её глазах, которые впитывали зримую ими красоту, для меня ярче и ценнее блеска камней.
Спустя сотню вдохов и выдохов, за которыми люди обыкновенно прячут несказанное, алые губы её вымолвили:
– Благодарю. Под землёй вы подарили мне небо.
Эти губы не отстранились от моих, когда я склонился к ним.
В конце концов, я был королём, а короли – и людей, и фейри – испокон веков имели слабость к сокровищам.
В той же пещере мы с братьями однажды погребли её. Из того же горного хрусталя выточили её саркофаг.
Когда она покоится в нём, кажется, что она просто спит.
Я увенчал её чело венцом из кленовых листьев, отлитых в золоте, и красных медных желудей.
Я назвал её королевой при всём дворе, и шесть моих братьев сидели подле нас на высоком помосте в зале, где проходил пир.
Я внёс её в свою спальню на руках так же, как некогда – в свой дворец. Я освободил её от шлейфа кружев из серебряной паутины, чтобы вместо него покрыть снежное тело поцелуями – от шеи до пят, везде, где касалось его смятое мною платье.
Чернее тьмы были волосы моей королевы. Белее снега, что ещё не коснулся земли, – кожа, светившаяся в вечном мраке подземья. Алее гранатовой крови – губы, сливавшиеся с моими в жаре и сладости.
Этой ночью и многими ночами за ней я срывал с этих губ стоны, как драгоценности, и глаза моего нового сокровища блестели ярче звёзд.
Днями она скакала подле меня и братьев на охоте в наших лесах, где никто из людей её мачехи не осмелился бы коснуться её взглядом; сидела на наших пирах; скрашивала звоном своего смеха наши беседы. Я осыпал её украшениями из заветных желаний, оправленных в лунное серебро и солнечный свет, и те кометами искрились в её чёрных волосах.
Наше счастье было совершенным, как безупречно огранённый алмаз. И быстротечным, как жизни смертных.
Могла бы она не лежать теперь в хрустальном гробу? Порой надежда на это рассекает мне грудь вернее самого острого лезвия, доставая до сердца и оставляя с незримой кровоточащей раной между рёбер. Порой мне кажется, что она была обречена с рождения. Что бы я ни делал, как бы ни любил её, что бы ни сложил к её ногам, нам с братьями дозволено было оставаться лишь зрителями её схватки с королевой-мачехой. Лишь свидетелями, которым после дозволено будет рассказать её историю.
Кроме истории и тела, не тронутого временем, хранимого чарами, она не оставила мне ничего.
