Я засыпала под их слова, чтобы поутру готовиться к грядущим сражениям. Меня учили сражаться: сперва с палкой в руках, потом – с настоящим копьём. Меня учили закалять тело, чтобы оно могло противостоять холоду и жаре, голоду и боли. Меня учили очищать разум, чтобы его непросто было смутить угрозами и искушениями. Меня учили распознавать дивные миражи нашего леса и не терять тропы, когда любой другой человек заплутал бы в нём навсегда.
И всё же порой я слышала в своей голове голос того, у чего тогда ещё не было имени.
Я была не самой талантливой из моего поколения, но я старалась больше всех. Плечам моим предстояло нести груз тяжелее, чем любому из сверстников, и я делала всё, чтобы плечи эти стали сильны.
Я не знала, что может быть иначе, пока не услышала об этом одним заурядным вечером, когда наш род собрался за столом.
– Ты знаешь, что твой отец не должен был становиться Вождём? – обронил ты среди пустых разговоров и веселья, пенившегося элем в глиняных кружках. – Его сестра, твоя тётя, родилась старшей. Но она отреклась от предназначения и отказалась быть воином, чтобы стать женой и матерью.
– Зачем ты говоришь мне это, дорогой Волк?
Я не знала тётю. Знала только кузена, убившего её своим рождением, и тебя – её мужа. В своё время ты вернулся с Тропы с трофеями: волчьей шкурой, огромной и великолепной, на свету искрящейся серебром, и волчьим клыком, который ты носил на шнурке. Из этой шкуры тебе пошили плащ, с которым ты с тех пор не расставался; из-за этой шкуры тебя прозвали Волком, и иным именем тебя не звали ни родители, ни я сама.
В том же плаще ты сидел рядом со мной на широкой скамье, когда несколькими фразами расколол хрустальный пузырь моего мира.
– Я знаю, что родители не мыслят для тебя иной судьбы. Но я знал свою жену лучше, чем они, и она не желала того, чего желали для неё все вокруг. – Твоя рука легла мне на плечо, бережная и нелёгкая, как всё то, что заронили в душу твои слова. – Если ты задумаешься или уже думала о том же… Знай, ты не будешь одна.
Ты был лучшим воином нашего народа (это признавал даже отец), и я удивилась тогда, как может лучший воин вести подобные речи. Мне оставалась всего пара лет до вступления на Тропу; мы не были близки, пока я была ребёнком, но чем старше я становилась, тем крепче закалялось моё восхищение тобой. Я просила тебя об уроках, ты дал мне несколько. Синяки после них заживали у меня ещё много дней, и всё же после тех уроков ты перестал говорить со мной как с ребёнком. Ты увидел во мне будущего воина и на семейных сборищах начал садиться рядом со мной.
– Я не отступлю, – сказала я. – Отступают трусы. Я хочу быть бесстрашной, как отец и мать. Как ты.
Улыбка блеснула в твоих глазах, серых, как волчий мех:
– Я последний, кого можно назвать бесстрашным. Мне ведомы и сомнения, и страхи. Я лишь научился давать им отпор.
В ту пору я не понимала, о чём ты. Наш долг был для меня сказкой, мрачной и чарующей, а отец, мать и ты – рыцарями из старых легенд. Рыцари не страшатся. Рыцари не бегут от подвигов. Рыцари не отсиживаются в стенах замков, они отправляются бороться с чудовищами.
Я поняла позже, столкнувшись с первой смертью на моей памяти. Смертью, что навестила нашу семью.
Тропа вильнула в сторону, и я замерла, когда за поворотом взгляду открылся курган.
Он едва успел порасти редкой травой. Деревья не смыкались над ним, и бледное солнце расцветило склоны серыми пятнами света. Халцедоновые листья кружились в снопах косых лучей, чтобы лечь на земляные склоны, словно лес поднёс дары тому, кто упокоился здесь.
В кургане не было ничего примечательного. И всё же я узнала его без труда.
– Вернувшихся с Тропы ждёт только это. – Я не заметила, как ты появился вновь, но это ты произнёс уже рядом со мной. – Раньше или позже, конец один.
– Как у всех людей, – ответила я, минуя место упокоения отца – место, что притворялось им. – Даже тех, кто отказался сражаться.
Отца погребли не здесь. Своих мертвецов мы хороним за деревней. Курганов там столько, что иногда приходится тревожить лес, расчищая место под новые.
Тропа знала, куда бить, как искуснейший из убийц.
