Чужеземный король с холодными глазами и мой король – добрый король, за которым я никогда не замечал жестокости, – засмеялись, словно услышали от меня славную шутку.
– Я же пригрозил мельнику, что казню их с дочерью, – ответил мой добрый король. – Плохим я был бы властителем, коли не блюл обещания.
Я проник в башню, где её держали, когда месяц в небе скрыли полуночные облака. К двери приставили стражу, однако окно, прыгать из которого было верным способом проститься с жизнью, оставили открытым.
Пленница, сидящая за прялкой, испуганно воззрилась на ястреба, которым я обернулся. О каменный пол я ударился птицей, но выпрямился тем, кого она узнала.
Она кинулась ко мне и, пряча лицо в шёлке на моей груди, сбивчиво залепетала, вместе с влагой на губах глотая окончания слов:
– Отец нашёл у меня золотую нить, я не решилась сказать о тебе, он ведь запретил мне якшаться с магами, я сказала, что сама её сотворила! Я же не думала… Они сказали, что казнят меня и моего отца, если… Ох, что же теперь будет…
– Тише, – молвил я, гладя её по лисьим волосам. Она подняла на меня глаза в хрустальной пелене слёз, яркие, как синий турмалин, и в тот миг я понял: ради неё я не то что обману моего короля – я убью его, если она попросит.
– Мой чародей, – сказала она, – спаси меня.
Я коснулся губами её мягких волос, её высокого светлого лба – и, разомкнув руки, цепляющиеся за меня, как за спасительную соломинку, сел за прялку.
Обычная солома тоже может стать спасительной.
Наутро два короля нашли в башне девушку, спящую на тюфяке в углу (всё, что ей оставили), и огромный моток золотой пряжи.
Этого оказалось мало.
Три ночи я являлся к ней рыжим ястребом. На вторую ночь – в ту же комнату, набитую соломенными снопами от окна до входа. На третью – в другую, больше предыдущей вдвое. Король с холодными глазами и правда желал от жены-простолюдинки приданого, достойного королевы. Ему в голову не приходило, что сотворить за ночь больше одного мотка золота может быть выше её сил, а я знал: спорить бесполезно.
Сидя за прялкой, я не думал, что будет, когда я исполню королевскую прихоть. Я лишь понимал, что случится, если я её не исполню. Потому ночь за ночью я крутил колесо, беспрестанно вливая чары в него, в веретено, в пряжу, текущую между пальцев. Затем оставлял мою лисью деву всё на том же тюфяке, узницей без вины; благо кормили её исправно, трижды в день ставили за дверь еду на подносе, как заключённой. Она прощалась со мной объятиями, гревшими лучше летних дней, а на третью ночь выпутала ленту из своей косы – сотканную ею, с её инициалами, написанию которых я её научил, – и повязала мне на запястье, словно рыцарю, что сражается на турнире с её именем на устах.
Эта лента стала мне дороже всего сотканного золота.
Я и правда сражался, пусть поле этого боя оставалось незримым, и противниками моими были два короля.
На третью ночь я закончил с соломой, когда небо уже поднимало сиреневый плащ, явив пунцовую рассветную кромку.
Приветствуя своего короля утром, я не знал, как справлюсь с жадностью чужеземного гостя, если и это его не удовлетворит. Но, к счастью, в ответ я услышал:
– Представь себе, дочь мельника и правда превращает солому в золото! За три ночи она заполнила, должно быть, добрую половину казны нашего соседа. Рад, что казнить её нет нужды, а гостю нашему достанется славная супруга. Даже жаль, что сам я уже женат, – хохотнул мой король. – Впрочем, она сказала, что дар её иссяк – она истратила его весь в последнюю ночь, на целые покои золота. Не желаешь посмотреть на такое чудо?
– С вашего позволения, господин, я вернусь в свою башню, – молвил я, скрывая, что третью ночь не смыкаю глаз: первую – от волнения и гнева, две других – иссушая себя работой до дна. – Я неважно чувствую себя нынче.
Мой добрый король пожелал мне здравия. Я отправился к себе, чтобы рухнуть на постель и выспаться за все бессонные ночи.
Когда я проснулся, чужеземный король уже отбыл на родину. Он увёз всю золотую пряжу, натканную моими руками, – как трофей и мою лисью деву – как будущую жену.
На свадьбу меня не пригласили. Она не умела писать, поэтому я не ждал от неё писем.
Я гнал искушение вновь обернуться рыжим ястребом, слишком хорошо зная, что грозит королеве за подозрение в неверности. Подозрения эти будут неизбежны, если в покоях её застанут незнакомца. И одна мысль, что я застану её в покоях не одну, пуще того – что делить постель с супругом ей в радость, обрубала мне крылья.
Она говорила, что не хочет быть чьей-то женой, но едва ли думала тогда о том, что может стать женой короля.
Я носил её ленту в складках одежды у расколотого сердца, завёрнутую в вышитый ею платок, и вспоминал слова, прозвучавшие далёким зимним утром:
Просыпаясь каждый день с чувством, что душа моя сгорает заживо, я думал, что мой долг белой госпоже Холмов уплачен. И не ведал, что это лишь часть расплаты, которую за долгую жизнь с меня возьмут сполна.
Чужеземный король с холодными глазами нанёс нам визит год спустя.
