— Вдова. С моей подачи.
— Значит вы, секретарь — нотарий, блюститель закона, обманули дворянина?
Монт поднялся. Трясущимися руками одёрнул куртку:
— Я никогда в своей жизни не лгал. — Его голос звенел от обиды. — Мы утаили от лорда правду, но это не обман.
— Не обман, — поддакнул Айвиль.
Секретарь поклонился ему:
— Благодарю вас! — Обратил взгляд на Рэна. — Осада — это война на изнурение. Голод — это тоже орудие войны. Уже молчу о жажде. Я хотел выжить. У меня семеро детей. Кто о них позаботится? И почему я должен выкладывать правду человеку, который нарушил рыцарский кодекс чести? Не лично, но руками своего племянника, рыцаря Сантара.
Рэн указал на стул:
— Присядьте. — Подождал, когда нотарий сядет и успокоится. — Вы что-то говорили о новом законе.
Монт провёл ладонью по застёжкам куртки, проверяя, все ли застёгнуты, и произнёс:
— Знатное Собрание приняло закон, согласно которому хранить титул и передавать его дальше может исключительно старшая дочь короля, если у него умерли все сыновья или их попросту не было.
— Чтобы ограничить количество претендентов на престол.
— Чтобы неимущая родня не использовала хранительниц титулов в своих корыстных целях. Яркий пример тому — лорд Мэрит. Он надеялся, что невестка успела забеременеть. Ему было всё равно, кто родится: мальчик или девочка. Он собирался и дальше управлять владениями. — Секретарь хмыкнул. — А тут я.
Рэн допил вино, поставил кубок на пол:
— Представляю, как он разозлился.
— Не то слово. Лорд был вне себя от ярости.
Наёмник сообщил, что ужин готов. Рэн велел накрывать на стол и предложил Монту отужинать.
Секретарь засветился как масляная лампа:
— Для меня это великая честь.
Слуги принесли жареное мясо со специями, сыр, ломти хлеба. От сыра пахло дымом — наверное, хранился в подвале сгоревшей башни. А хлеб испекли недавно: тёплый, мягкий, ноздреватый.
После бокала вина секретарь захмелел. Рэн и Киаран, переглядываясь, стали аккуратно задавать ему вопросы. Нотарий не имел допуска к секретным документам и говорил о бумагах, которые проходили через его руки. После третьего кубка он потерял осторожность и начал делиться слухами и сплетнями, которые смаковали в главном городе королевства. Его нельзя было обвинить в предательстве, но сообщённые им факты показались Рэну довольно познавательными. Через некоторое время наёмники повели секретаря в гостевые покои, держа под руки.
Рэн приказал приготовить ванну, перебрался к камину и, потирая подбородок, уставился на огонь.
— Какой замок будем брать следующим? — вкрадчиво спросил Киаран.
В зале было тепло, и лорд скинул плащ. Его кожаный наряд с медным отливом в свете огня походил на изящные доспехи.
— Фамальский, — ответил Рэн.
Поставив стул напротив него, Айвиль сел:
— Предлагаю потеряться.
Рэн свёл брови:
— В смысле?
— Можно поехать такой дорогой, что никто не будет знать, где мы и куда направляемся.
Изучив карту и проработав маршрут, Рэн вышел во двор, приказал привести мечника, отравившего колодец, и толкнул его к солдатам, сидящим кружком:
— Судите предателя по совести.
На рассвете мечник с вздувшимся от воды брюхом болтался в петле над воротами.
В воздухе кружил снег. Под копытами коней потрескивала промёрзшая земля. Было холодно даже под двумя одеялами, но Янара лежала на телеге, боясь пошевелиться.
Половину жизни она провела в небольшой женской общине при мужском монастыре. Монашки и девочки-прислужницы ни разу не видели монахов: их обитель находилась в конце сада за высоким каменным забором. Лишь настоятельница раз в неделю носила наставнику какие-то бумаги. Когда она уходила, старшая из монахинь собирала девушек в одной келье и заставляла молиться, чтобы святая мать вернулась. Она говорила, что мужчинам нельзя верить, даже если на мужчине ряса и он дал обет целомудрия. Говорила, что надо сторониться солдат, а при виде наёмников бежать куда глаза глядят. И обязательно подкрепляла свои слова какой-нибудь душераздирающей историей о том, как наёмники насилуют женщин и детей, как измываются и в конце концов убивают.
Из-за своего низкого происхождения Янара не могла принять монашеский обет и исполняла обязанности прислужницы. Невестами Бога становились только дворянки. Богатые — или не очень — родители не желали дробить приданое между несколькими дочерьми и отдавали младших в монастырь. Янара же там оказалась по прихоти отца. Флос надеялся, что она придётся настоятельнице по душе, и её оставят. И очень огорчился, когда Янара вернулась домой.
Семья еле сводила концы с концами и к появлению лишнего рта была не готова. Янару иногда отпускали из монастыря — на день или два — увидеться с родными. Она чувствовала, что ей не особо рады. А тут домочадцы и вовсе превратились в глухонемых. Даже мать была рассеянной и задумчивой.
