Янара начала сомневаться, что их с Рэном сопровождают наёмники. Вот её отец был чистейшим наёмником, несмотря на то что в его опочивальне хранились рыцарские доспехи. Ни зимой, ни летом он не снимал стёганую куртку и штаны из нескольких слоёв материи, прошитых крупными стежками. Не любил стричься, и волосы спадали на плечи нечёсаными прядями. Бороду подравнивал большими ножницами, ими мать резала крапиву на оладьи. Забывал утром умыться и лишь после долгих препирательств мыл руки перед тем, как сесть за стол. От него пахло дымом и конским навозом. С его сапог грязь отпадала лепёшками. В разговоре он вворачивал такие словеса, что Янара от стыда давилась воздухом. А однажды отец до полусмерти избил бродячего менестреля, приняв за любовника жены.
Спутники Рэна совсем другие. И Рэн другой.
Забывая о ноющем теле, Янара с любопытством смотрела по сторонам. Она никогда не путешествовала и ничего толком в своей жизни не видела. Холмы ей казались горами, озёра — морями, сосны — исполинскими великанами, небо — огромными воротами в рай; к ним вела дорога, сливаясь с небесами на горизонте.
Янара не хотела думать, что ожидает её там, за горизонтом, что прячет в себе эта мнимая обитель блаженных. В постоялом дворе она запирала дверь своей комнатушки на засов, забиралась на кровать и, не замечая холода замёрзшей постели, пыталась разобраться в своих чувствах к Рэну.
У него тёплый взгляд и тёплые руки. Когда он прикасается к ней, будто невзначай, поправляя капюшон или помогая сесть в седло, или придерживая поводья её коня при переходе через ручей — внутри становится тепло. И неважно, что дует промозглый ветер, а тело цепенеет от неудобной позы — стоит Рэну посмотреть на неё, как в жилах начинает бурлить горячая кровь. Вечера возле очага в тавернах… Она никогда их не забудет. Они садились в низкие кресла, лицом к лицу. Её ноги между его ног. На полу две покорные тени. Рэн что-то рассказывает. Смеётся. Иногда постукивает пальцами по её колену. Ему кажется, что она не слушает, витает мыслями где-то далеко. Она не далеко. Близко. Так близко, что слышит, как бьётся его сердце. Как между словами он на миг задерживает дыхание. Тянется к ней. А она боится шевельнуться и вынырнуть из сна.
Если бы он притянул её к себе — она бы обняла его крепко-крепко, прижалась к нему сильно-сильно. Это ведь сон, вымысел разума. Пусть разум придумывает сказку, в которой рядом с мужчиной — ей хорошо. Ведь на самом деле — с мужчиной плохо.
Рэн брал Янару за руку и провожал до комнаты. Согревал прощальным взглядом и отправлялся к себе. Он тоже не хотел её будить. Переступи он порог, сними с себя и с неё одежду — она проснётся. Пробуждение будет таким болезненным, что после него не захочется жить.
Через пять дней путники остановились на последний ночлег. До столицы оставалось всего несколько лиг, но с наступлением темноты городские ворота закрывались. Об этом Янара узнала из разговора крестьян, которых в зале было так много, что хозяин велел слугам принести из кухни ещё один стол и выделил Янаре и Рэну по комнате в хозяйской части постоялого двора.
Рэн не явился к ужину. Не пришёл он и позже, когда посетители разбрелись по каморкам, а те, кому не хватило кровати, улеглись на полу и на скамьях, пристроив под головы баулы и мешки. Янара сидела за столом и смотрела на два стула, установленных по её просьбе возле очага. Стульям было тепло. Ей — холодно.
Далеко за полночь кухарки перестали греметь посудой, потушили масляные лампы — оставили только одну, на крюке возле входной двери — и отправились по домам, прикрывая ладонями зевки.
Огонёк с трудом пробивался сквозь покрытое нагаром стекло, пламя в очаге теряло силу. Янара глядела на спящих мужчин и пыталась понять, что она здесь делает. Не в этом зале, не в харчевне — а за границей своего мира. Без денег, без вещей, без планов на будущее. За последние дни разум впервые стал задавать вопросы: куда она едет, к кому и зачем? Янара искала ответы и не могла их найти.
Под утро она бесшумно выскользнула из харчевни, намереваясь постоять во дворе, посмотреть, как тают звёзды, и собраться силами перед важным днём. Послышались тихие шаги. Сбоку замерла тень.
— Здесь холодно, миледи, — проговорил наёмник.
— Сейчас же вернитесь! — настаивал второй, возвышаясь в дверном проёме.
Янара прошла в зал и села на стул возле потухшего очага.
Вскоре явились кухарки. Из кухни потянуло приятным теплом. Проснулись мужики. Одни подхватили баулы и удалились. Другие потолкались возле рукомойника и расположились за столами. Наёмники отправились седлать коней.
Хозяин не стал разжигать очаг: кому он нужен днём? Люди останавливались здесь только на ночь, когда городские ворота закрыты.
Наконец пришёл Рэн. Опустился на стул напротив Янары. Лицо утомлённое, взгляд рассеянный.
— Ты выглядишь обеспокоенной. — Его голос тоже был усталым. — Что тебя мучает?
Янара обхватила себя за плечи:
— Не знаю, почему мне так страшно.
— Ничего не бойся. Я всё решил, пока ты спала. У тебя начинается новая жизнь, в которой есть я.
