— Не серчай на них, добрый молодец. Я-то ведаю, кой ты, вижу тебя. Ты ж, это, добрый! Ведь младшего не обидишь, тётечку силой не возымеешь брать, собачку не пнёшь! По секрету сказ будет: — Вурза наклонился к рыцарю, — я же о тебе все истории знаю! И дитяткам рассказываю! А они и рады! Хорошие истории с хорошими героями, а не какая-то чепуха! И дети перенимают хорошие примеры и достойными вырастают! Вот был бы я молод, с тобой бы путешествовал, да люду помогал… Лесничий это, конечно, хорошо, но вот пробороздить королевство-то наше вдоль и поперёк хотелось бы! Эх… только, вот, старый я…
— И что? Это не помеха. Ходить можешь? — можешь и ходишь, получше и шустрее молодняка. Хочешь — делай.
— Что?! Вот так вот просто, сынок?!
— Конечно, а почему нет? — произнёс Амор. — Я ведь также просто и присоединился к вам, хотя мог устраивать пиры и умирать в праздности, как это делают другие. Но я здесь, с вами, общаюсь на равных. После того как мы вернёмся в Лирвалл, присоединяйся ко мне, у меня в планах есть несколько мест, в том числе в авелинские государства планирую наведаться.
— Ну ты даёшь, сыночек!.. Ладно уж, останусь в Лирвалле. Детвора-то там местная привязалась ко мне, и я к ним тоже; тяжело будет расставаться после стольких лет, не поймут они, да и я не пойму. Ты, это, навестишь их тогда со мной?! Они же рады будут как никогда!
— Хорошо, навещу.
— Спасибо тебе.
— Вот, — показал Вурза на Дэйна, — сыночек тоже слушал истории о тебе, когда я глаголил о них в Лирвалле. Иначе не пришел бы сейчас и не отыскал нас, — сказал лесничий и засмеялся.
— И какая история тебе понравилась больше, капеллан? — спросил рыцарь.
— Та, где ты умираешь. — Темноту пронзил неизвестный голос с быстротой хищника.
Затем послышалось какое-то подобие свиста, и Леандрий рухнул на землю. Средь крон деревьев возникли черные фигуры. Тень, стоящая впереди, произнесла:
— Зря вы покалечили младшего сына Бертольда Айхарда.
Прошедшие ночи посылали Лейдала в места, где он никогда не был. Высокий вереск гладил его, оставляя на пальто цвета янтаря розовые пятна. Звезды освещали путь и, казалось, звали к себе. Иногда во сне он видел отца, который всегда молчал и смотрел на Лейдала, как и при жизни, строгим взором. «Папа…» — проговаривал он, подходя к человеку, облаченному в ржавую кольчугу. Но отец исчезал, когда звездное небо бросало на него свет.
В последнее время сны показывались живыми, и Лейдал не знал, почему так. Раньше он их не запоминал. Одна и та же сцена повторялась: он проходил сквозь заросшие долины к небольшой поляне и оказывался рядом с домом гранатового цвета. Жилище из рисунка Бетани, которое приснилось ему после того, как он побывал в покоях девочки. Та ночная картина показалась мимолетной, и Лейдал быстро ее позабыл; но когда сновидение стало преследовать его и в следующие дни, ему пришлось вспомнить многие детали. Внутри красного дома находились спящие люди. Или они были мертвы? «На стене что-то было написано… — проговаривал Лейдал про себя, держась за голову. — Вспоминай… «Освободи… Освободи меня?» Ещё я убегал. От кого?» — В первом сне он точно бежал, но в последующих лишь шагом пересекал вересковые просторы, и дорога всегда приводила его к людям, нуждающимся в помощи.
— Вы можете меня забрать с собой? — спросила его незнакомая ему девочка, вышедшая из жилища. Очень худая и несчастная.
Он как-то рассказал Дайоне о повторяющемся сне — женщина лишь смеялась. Авелинка в очередной раз напомнила ему о необходимости расспроса старика Карвера с помощью гипноза. Лейдал ясно дал ей понять, не стоит его сейчас беспокоить, успеет он заняться рыцарем, но позже. Ему нужно побыть одному.
— Меня зовут Роза, — сказала ему девочка, — мы не можем отсюда выбраться.
«По ночам ты постанываешь и укрываешь лицо одеялом… — говорила Лейдалу наутро жена. — Как только ты принес этот портрет, тебя стали беспокоить кошмары. — Она опасливо посмотрела на рисунок Бетани, лежавший на тумбе. — Кто этот человек? Почему ты таскал это с собой? Брось бумагу в огонь».
Он и сам не знал, зачем принес домой изображение капеллана. Лейдал с семьей не жил в замке Лиров, у него был особняк в верхнем квартале, и когда он в сумерках возвращался домой, то обычно оставлял позади — в каменных толстых стенах замка — хлопоты сенешаля, мысли о пропавшей дочке Вилдэра и маску жестокого человека. Проходя через городские улочки, вдыхая ароматы специй и цветов, идущих из лавок, он довольствовался о ждущих его объятиях супруги с детьми, либо, если решит задержаться, поцелуях любовниц. В последние же дни, Лейдал думал только о капеллане и повторяющемся сне. Он мог час сидеть в кресле и вместо того, чтобы уделить время сыну или дочери, рассматривать нарисованный углем портрет, будто бы пытался отыскать между темными линиями на помятой бумаге решение всех его невзгод.
«Кто такая Роза? Одна из твоих любимиц? — спросила жена в пасмурное утро. — Ты повторял ее имя».
