– Я же говорила, что не знаю текст пророчества! – Ника едва сдержалась, чтобы не ударить книгой по его лицу. Она села за стол, через три стула от Долохова.
– Или не хочешь, чтобы я его увидел.
– Этого ты уже никак не проверишь.
– Проверю, – Долохов кисло улыбнулся. – Последнее, что я хотел сделать, но раз нет другого выхода…
Руки дрожали, и Ника скрестила их на груди. Если он блефует в попытке снова ее запугать – что ж, у него получилось. Она невольно стрельнула взглядом на дверь, мысленно ругая Фернусона всеми словами, которые только могла вспомнить.
– Расслабься. Сейчас я ничего не собираюсь делать: нужно время, чтобы подготовиться. – Долохов потянулся к подносу в центре стола и взял стакан и графин с водой. – Мне на беду, вы слишком молоды. Ваши поступки не разумны, а импульсивны, и, поверьте, если бы у меня был другой кандидат для достижения целей, я бы непременно обошел вас стороной. – Долохов вздохнул и, наполнив стакан, сделал глоток. Взглянул на нее – устало, даже измученно.
В обеденном зале тихо трещал камин и горела лишь одна лампа над столом, и в ее неярком свете Долохов без привычного жеманства и хитрости в глазах выглядел старым, измотанным и крайне разочарованным. И этот его вид пугал Нику еще больше, чем маска удава.
– Я так привык работать с контрактами, – продолжил Долохов, задумчиво глядя в стакан. – Давно понял, что, если давить на жизнь, получишь желаемое куда быстрее, чем через всякие там разговоры и объяснения. Но вы, насколько я понял, устроены иначе – даже удивительно. Ваши родители сделали все, чтобы напрочь отбить у вас желание кого-то любить, но чудесным образом породили самое голодное существо на этом свете. И вы так боитесь за тех, кого любите, так боитесь! И все же ведете себя нелогично. Скольких еще мне нужно убить, чтобы вы наконец начали беспрекословно слушаться, а не ждать очередных объяснений?
Ника выдержала его тяжелый взгляд, но промолчала. Помогать ему в поисках ключей к ее мотивам и поступкам она точно не будет. Долохов ухмыльнулся и откинулся на спинку стула.
– Надеюсь, вы не вините меня в смерти дражайшей Марии? – Ника сжала кулаки, и это не укрылось от его внимания. Его ухмылка стала шире, оттягивая к уху безобразный шрам на щеке. – Напрасная жертва, я уже говорил вам. Кровь Саквия и Харуты – если бог есть, он смеется. Самый бесполезный ребенок династии, отравленный слабостями Стефана Саквильского. Не будь я таким безучастным, я бы был в восторге.
Долохов усмехнулся и сделал еще глоток.
– Это ты ее убил!
– О нет! Это вы. Вы и ваша убежденность в безнаказанности. А я даже не прикоснулся к ней: та веревка предназначалась вам – не убить, конечно, но хорошенько напугать и посмотреть, боитесь ли вы смерти на самом деле. Прекрасная магия. Да, Николина, на моей земле тоже есть ведьмы, и они, в отличие от ваших, с гордостью пользуются своим даром.
– Ну и кто ты? Ах, простите… Кто
– Проникнетесь? Хм. Это вряд ли. Но я расскажу. Конечно, расскажу. Что же в этом такого…
Ника залпом выпила стакан воды и налила еще. Какой смысл пытаться скрыть свои нервы – он же и так все понимает. Какое-то время Долохов с легкой усмешкой следил за ней, а потом наконец заговорил:
– Система контрактов на моей земле древняя, и даже я, крайне въедливый человек, понятия не имею, когда мы открыли эту магию. Заговоренные чернила и добровольно отданная капля крови вместо подписи – вот и все. Поначалу мне казалось, что это невозможно – заставить кого-то по собственной воле отдать другому человеку власть над своей жизнью. Но, как ты сама понимаешь, если приложить усилия и запастись терпением, найти подход можно к разуму абсолютного любого человека.
Ника стиснула зубы. Как же ее раздражала эта правда! До сегодняшнего дня она все думала, что за вседозволенностью и манипуляциями Долохова стоит что-то большее, чем угрозы жизням, и до сих пор не могла поверить, что все оказалось так просто. И самое ужасное, что это «просто» сработало и с ней.
Тем временем Владислав продолжал:
– Я, если уж выражаться прямо, гражданин своей земли – земли, в которой закон превыше всего. В меня вбили одну идеологию: следовать принципам родины, что бы ни случилось. И понял я это давно, мне еще и восемнадцати не исполнилось. Мой отец занимал высокий пост в Совете земли и всегда говорил: «Простить можно все, но не предательство. Если я когда-нибудь предам нашу семью – убей меня!» В тот год я узнал, что отец изменяет матери, и рассказал ей об этом. Она, конечно, разозлилась, но простила его сразу же. Тогда я решил поговорить с отцом. Он клялся, что не повторит этой ошибки, что был слеп… Но через неделю я застал его с новой женщиной. Мне пришлось убить их обоих: отца, предавшего семью, и мать, стерпевшую предательство.
Ника едва не подавилась водой, которую цедила все это время. Долохов цокнул языком и принялся рассматривать свои пальцы в белых перчатках.
