– Были суд и справедливое выслушивание моих мотивов, и вместо тюрьмы меня призвали к Контракту. Я был зол на семью, зол на всех, кто хоть чем-то напоминал отца, и поэтому ни секунды не сомневался в правильности своего решения… – Долохов посмотрел на сосредоточенное лицо Ники и усмехнулся. – Наверное, ты спросишь, что такое этот Контракт? Сказать по правде, я ввел тебя в заблуждение, ложно убедив, что вот этот пергамент, – он постучал себя по груди в том месте, где лежал свиток с именем Александра, – и есть контракт. Все не совсем так. Контракт, на который я начинал работать, – это, по сути, один из органов управления нашей землей, и его цель – избавляться от плохих людей. Предатели, беглецы, убийцы, неузаконенные маги, иногда даже те, кто просто был неугоден правительству моей земли, хотя о последнем я, конечно, узнал гораздо позже. Списки составлялись где-то за пределами зоны моей досягаемости, а я и мне подобные, как служители Контракта, выбирали имена. Эти имена заносились в персональный список, и уже его я скреплял своей кровью – как обязательство, что ликвидирую всех, за кого подписался. Да, Николина, – улыбнулся Долохов в ответ на ее удивленный взгляд, – я тоже уязвим, потому что от подписанного контракта избавиться можно лишь одним путем – умерев. А взять новый контракт, если предыдущий не завершен, невозможно. У меня нет сроков исполнения, и мой стимул – деньги. За каждого человека устанавливается цена, и чем больше времени я трачу на исполнение, тем меньше получаю. Здесь все просто.
– Значит, список, который был у Ма… в смысле у Саквильского, это твой список?
– Именно. Как ты поняла, я люблю поиграть. Особенно когда дело касается семей предателей.
Ника прищурилась, из последних сил сдерживая злость, и Долохов нетерпеливо закатил глаза.
– О, прошу, давай не будем тратить на это время! Лучше слушай дальше. Мне было несложно сокращать список. Я колесил по земле, убивая людей, и был лучшим в своем деле. С каждой отнятой жизнью я чувствовал, что очищаю свою семью от позора. Это продолжалось до тех пор, пока мне не пришлось уехать на окраину, в городок, о существовании которого я и не подозревал до тех дней. И именно там случилось самое страшное из того, что когда-либо могло произойти со мной.
Долохов скрестил пальцы в замок и закрыл глаза. Ника сверлила его взглядом, гадая, актерствует ли он или действительно переживает свой рассказ.
– Место было очень странным: вроде все как на ладони, но нет-нет – да и обнаружишь новый поворот. Вроде чистое, но в каком-то углу да затаится куча мусора. И люди там были очень странные: смотришь на человека – улыбается, смотришь еще раз – а он уже расстроен. И вроде глаза его видишь, а взгляд поймать не можешь. Я туда приехал с самым коротким контрактом за десять лет службы, взял всего одного человека, думая, что быстро справлюсь и уйду в отпуск. Мирта – так ее звали. Она была в базе смертников около четырех лет за то, что тайно общалась с одним магом и брала у него уроки зельеварения. У нас это считалось противозаконным. Хоть в ее роду и были ведьмы, сама Мирта магией не обладала и приравнивалась к простому смертному, а чтобы простой смертный мог обучаться магии, он должен был получить специальное разрешение от правительства и в случае положительного ответа каждый месяц проходить комиссию на предмет оценки уровня своей магической активности. А Мирта ничего этого не сделала. Скрывалась долгое время, переезжая с места на место, но, судя по тому, как легко мне удалось ее найти, до меня ее просто никто не искал: дело плевое, денег мало – ну кому она нужна.
Я приехал снежным вечером перед праздниками и остановился на постоялом дворе с маленьким кафе на первом этаже. Туда я и отправился. Знаешь, давно я не чувствовал такого умиротворения. Представь: маленькие столики, стулья с высокими спинками, бархатные пледы, приглушенный свет, рождественские наборы на камине и музыка – такая тихая, спокойная, мелодичная… Бам-пам-пам… – он сделал несколько движений пальцами в воздухе, будто играл на пианино, и Ника невольно поморщилась: вид Долохова в роли одухотворенного рассказчика заставлял ее сердце тревожно биться. – Я сидел у окна, пил что-то горячее, уже и не вспомню что, и впервые за последнее время задумался о своей жизни. Ты, наверное, удивишься, но я не жалел ни о чем… Я не считал себя богом, но очень сильно ощущал свою власть. Вообще, я очень скрытный человек и никогда не страдал от тщеславия, но иногда, после очередной чистки, мне хотелось выйти на улицу и крикнуть в граммофон: «Я делаю этот мир лучше!»
Долохов снова вздохнул.
