Трудно переоценить глубину и меткость подобных высказываний. Они поистине изумляют. Прахомов и сам лично был изумлен, когда, поинтересовавшись, что это я записываю, внес предложение записи зачитать вслух. Я зачитал. Писатель был крайне взволнован. Долго мерил шагами свой дачный кабинет, бормоча: «Боже мой, боже милостивый!» (Давало себя знать дореволюционное прошлое, учеба в гимназии!) Наконец остановился и произнес:
«Неужели я говорил что-либо подобное?»
Я выразил уверенность. Внезапно Прахомов подтолкнул меня к окну, за которым виднелись ряды зеленых насаждений, и спрашивает: «Что вы видите?» Отвечаю: «Зеленый массив».
Писатель с улыбкой подтвердил: «Ну — правильно! Ну — точно! Ну — все ясно!» Это показалось мне странным, но еще более странным был последовавший затем вопрос: говорил ли я по-русски хотя бы в детстве? Видимо, оговорка. Видимо, хотел спросить об одном из зарубежных языков, но ошибся. Перегрузка, возраст другой раз давали себя знать…
Образ покойного члена-корреспондента Академии литературы навеки останется в сердцах многомиллионного читателя как в нашей стране, так и за ее пределами![9]
Если б не Сережка, мой приятель по футболу, я б не посмел прочитать мои стихи поэту Р., а ведь с этого все и началось! Р. приехал к нам в Тулу с творческим вечером, мы с Сережкой (было нам лет по десять) пробрались в зал, и Сережка стал меня зудить: «Беги к нему за кулисы, не упускай случая, у тебя ж талант, ты сам говорил!»
О том, как я познакомился с Р. и получил приглашение побывать у него на даче, я рассказал в сборнике, посвященном памяти Р. Там сказано и о том, как Р. с женой были поражены моим появлением в подмосковном дачном поселке: Р. о своем приглашении забыл! Настойчиво убеждали меня вернуться в Тулу к маме, но я ответил, что мама будет только счастлива, если я проведу каникулы в обществе писателей. Жил я у Р. неделю, затем он повел меня на дачу к критику Л. и говорит ему: «Коля, друг, не могу не поделиться с тобой своим открытием! Выслушай это юное дарование!» И поспешно удалился. Ну, меня послушали, чаем напоили, затем отводят обратно к Р., а он с женой, оказывается, в Москву уехал, а оттуда (как позже выяснилось) — на курорт, и я остался жить у Л. (См. об этом мой очерк, посвященный памяти Л.) Затем я гостил у детской писательницы К., у прозаика М., у поэта-юмориста Н. Говорю об этом кратко, ибо трое вышеупомянутых литераторов пока живы и подробный рассказ о моем знакомстве с ними еще последует.
Теперь о Василии Петровиче Прахомове… Как раз жена писателя М., дружившая с женой Прахомова Еленой Ивановной, и привела меня однажды к ним на дачу, сказав: «Ну, Леночка, как хочешь, а теперь — ваша очередь!» Василий Петрович, спустившийся через час к обеду, не удивился, застав меня за столом: слух обо мне прошел по всему поселку. Лишь спросил жену: «Надолго это?» Она что-то шепнула в ответ, и мы стали обедать.
Без малого тридцать лет прошло с тех пор, но память сохранила многое… Василий Петрович предсказал, что хотя поэтом я не буду, однако далеко пойду, ибо имею большие способности…
Писатель-сердцевед умел угадывать в людях лучшее и в моих способностях не ошибся. Он верно предсказал и то, что поэтом я не буду: я сам не хотел, положение поэта шаткое, сегодня ты хорош, завтра — плох. Работаю в издательстве…
Общение с писателями — я продолжал ездить к ним на каникулы — много дало моему детству, отрочеству и юности. Полюбив меня как сына, литераторы в складчину стали снимать мне комнату в поселке, затем в Москве, а позже помогли вступить в кооператив в районе новостроек…
Многим я обязан лично В. П. Прахомову, о котором храню теплую и благодарную память.
Шел последний год старого века. По улицам бегали лошади. Попробуем вообразить, как выглядели лошади, когда их много. Светили керосиновые фонари. Их свет напоминал пятна конской мочи на снегу. Отец управлял сахарными заводами, сидел в кабинете и подписывал бумаги, которые скоро станут ненужными. И все-таки: не мешайте ему!
Карельскую березу сначала долго мочат, затем долго сушат.
Кабинет был из карельской березы.
Мать зимними вечерами вышивала гладью. Вышивая гладью, надо, чтобы нитки ложились ровно. Гладью вышивала и Лиза Калитина, пока не встретила Лаврецкого. Потом ей стало уже не до глади. Тишь да гладь многим по вкусу. Гладь была обречена. Тишь — тоже.
Мальчик прочитал свою первую книгу. Книга пахла событиями. Мальчик погружался в книги, как в воду. Он оттуда не вынырнет. Он станет писателем.
Покойников возили на кладбище под балдахином. Лошадей покрывали синими сетками. Я сам это видел. Однажды увезли отца. Балдахин над гробом был похож на вечность.
Плачущий ребенок ночью напоминает телефон. Телефон тоже рассекает ночь, не считаясь со временем. Так внезапно зазвонили события.
Мальчик вырос и стал обзаводиться биографией.
Страна вступала в 20-е годы. Перед окном боком стояла церковь Ильи Обыденского. Задом к окну стоял ампирный домик.