Именно так ставился вопрос в одной недавно прочитанной мною статье, и это меня испугало. Ведь чтобы сделать фильм, который хоть в чем-то мог заменить собой произведение классика, нужен незаурядный талант. Задача мне явно не по плечу! Но тут пришла мне в голову счастливая мысль: талантом обладают не все, а экранизациями классиков занимаются, по-моему, все. Последнее время только и слышишь: такой-то роман переделан для кино, такой-то рассказ — для телевидения. Если могут все, то почему я не могу? Надо только смело подойти к классическому произведению: философскую его сторону отбросить, мысли автора игнорировать и интересоваться лишь внешне событийной стороной: кто с кем целовался, кто на ком женился и кто кого убил. Лишенные раздумий персонажи сразу становятся простенькими и как бы общедоступными…
Ну вот, к примеру, как себя должен чувствовать молодой красавец граф, очутившись в Италии с любимой женщиной? Граф нигде не работает, денег у него много, а вокруг полуденная природа и много музыки — итальянцы, как известно, постоянно поют. Что остается делать графу? Каждый ответит: наслаждаться.
Экранный граф Вронский этим и занимается. Он бросает камешки в море, шаловливо целует на лестнице Анну, бегает с ней по тропинкам. Но не все же бегать да целоваться, следует подумать и о культуре. И вот Вронский с Анной осматривают Дворец дожей. Затем граф нанимает живописца, и Анна с оголенными плечами позирует на террасе старого палаццо.
В романе же все было несколько иначе. Вронский, несмотря на титул, богатство, близость любимой женщины и пребывание за рубежом, счастлив не был: «…он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска». Отсутствие дела тяготило Вронского: он «…хватался то за политику, то за новые книги, то за картины». Он начал заниматься живописью, но после знакомства с художником Михайловым эти занятия бросил. Экранный граф Вронский ни за книги, ни за живопись не хватается, а художник Михайлов играет в фильме проходную роль безымянного живописца.
По-моему, получилось удачно: все, что может развлечь и повеселить зрителя, осталось, а то, что могло заставить его напрягаться и утомляться (душевное состояние Вронского, внутренняя жизнь художника Михайлова, авторские мысли об искусстве), — это все ушло.
Таким образом, и я смело уберу из «Мертвых душ» все авторские мысли и душевные переживания персонажей. Это демократический путь. В самом деле. Почему надо щадить чувства усопшего классика? Не лучше ли щадить того живого зрителя, который пришел в кино не затем, чтобы размышлять, а чтобы отдохнуть и развлечься!
Итак, я усвоила, что основная задача экранизатора — это развлекать зрителя.
Не поэтому ли в фильме «Дворянское гнездо» показана конская ярмарка? Прекрасные лошади, гусары пьют шампанское, Лаврецкий тоже пьет шампанское — живописные, великолепные сцены, зрителю есть на что поглядеть!
А авторы фильма «Живой труп» не позволили Феде Протасову скучно застрелиться в помещении, как полагалось по пьесе. На экране подсудимый свободно выскакивает из здания суда и долго бегает с револьвером по улице, что дает возможность показать прохожих в костюмах того времени, а также марширующих солдат… Побегав нужное время, Федя наконец стреляется во дворе. В пьесе Саша уговаривает Федю вернуться к жене опять-таки в помещении: в квартире Фединого друга. А на экране все это происходит на ипподроме, который живет своей ипподромной жизнью, не давая зрителю особенно вникать в диалог действующих лиц…
Кстати о диалогах! Интересно знать, сами ли экранизаторы пишут диалоги или все же придерживаются текста экранизируемого произведения?
Посмотрев фильм «Анна Каренина», я решила, что ряд диалогов принадлежит перу экранизаторов и Л. Н. Толстой тут совершенно ни при чем. Возьмем, например, сцену знакомства Анны и Левина. Мне помнилось, что в романе они беседовали о новом направлении в искусстве, а также о филантропии. Анна обмолвилась, что именно теперь ей нужны какие-то занятия, и нахмурилась… «Левин понял, что она нахмурилась на самое себя, за то, что говорит про себя». Дело, видимо, в том, что от разговора о себе, особенно при первом знакомстве, лиц, принадлежащих к описанному Толстым обществу, удерживала пройденная ими школа воспитания.
Экранные же Анна и Левин только о себе и говорят:
«А н н а. А разве я живу? Я не живу! Алексей Кириллович может уехать когда захочет, куда захочет. Он имеет все права, а я никаких.
Л е в и н. Да, да, да. Многие семьи годами остаются на прежних местах, постылых обоим супругам, только потому, что нет ни полного раздора, ни полного счастья.
А н н а. А для счастья… мне необходимо соединить два существа: моего сына и Алексея. Я люблю их, кажется, равно, но обоих больше себя.
Л е в и н. Хм.
А н н а. А если этого нет, то все равно, все равно.
Л е в и н. О! Это вечная ошибка — представлять себе счастье как осуществленное желание…»