Нет, какое перо, кроме женского, смогло бы в таких неблагоприятных обстоятельствах дать бодрую, светлую концовку и в отчаянных поисках опоры эту опору найти в лице Баха? Редкий дар! Милосердный талант!
Не об этом ли умении женщины утешить, успокоить, приголубить читателя следует говорить сегодня?
Однако вот что тревожит меня…
Читаю я как-то в газете о случае еще более скверном. Девочки-подростки чуть не до смерти избили свою школьную подругу. Был суд, после которого малолетние преступницы отправились в соответствующую колонию. Одна из них до происшедшего училась в балетной школе. И в статье, которая обо всем этом рассказывает (впечатление тяжелейшее!), есть такая сцена. В колонии вечер самодеятельности, на эстраде танцует юная правонарушительница. Танцует вальс, Шопена, и очень вдохновенно. Настолько вдохновенно, что одна из надзирательниц рыдает. Вот не помню точно: рыдала она или просто утирала скупые слезы, но мысль та же — растрогана была чрезвычайно, Шопен, вальс, вдохновение и слезы были призваны внушить читателю, что молодая танцовщица уже вступила на путь раскаяния и больше бить никого не будет.
Убежденная в том, что этот опус принадлежит женскому перу, я все же взглянула на подпись и остолбенела: автором оказался мужчина.
Акт чистейшего эпигонства! Изобретенный женщиной в чрезвычайных обстоятельствах прием опоры на Баха беззастенчиво взят на вооружение автором-мужчиной, оперевшимся на Шопена. А умиление надзирательницы, ее скупые слезы (или рыдания?) — ведь это тоже заимствовано из женского арсенала!
Увы. Вторжение мужчины в область, завоеванную женщиной на газетной полосе, в эти женские угодья, я наблюдаю уже не впервые. Судите сами:
«Разве не лучше было бы показать, как склонился над его щупленьким тельцем большой человек-воин, с нежностью растирал его и ласково вглядывался в настороженные глаза мальчишки. И согревал бы его нежным светом добрых глаз…»
«…Когда мы возвращаемся из заграничной командировки, какими просветленными глазами смотрим мы на наших людей, какими милыми и дорогими кажутся они нам…»
Эти рукоделия подписаны мужскими именами, мужчина взгромоздился за пяльцы! Ну, по своей неуклюжести, конечно, коробочки с любовно накопленными женщинами-вышивальщицами бисеринками опрокинул, рассыпал, однако с полу их подобрал и вот пришивает, старается… Налицо «щупленькое тельце», и «просветленные глаза», и «нежный» их свет, и «милые-дорогие»… Что же касается выбившихся прядей, локонов и теней ресниц, то они мужчинами-вышивальщиками подобраны и приспособлены уже давно.
Пора бить тревогу. Пора громко сказать о необходимости охраны хоть каких-то женских угодий! Ведь, глядите, мало мужчинам своих многочисленных профессий, они вторглись в женские, достигнув тут, как ни горько сознаться, крупных успехов: знаменитые портные, искусные повара, талантливые модельеры — причем, боже мой, женской одежды! Единственно, куда они не лезут, это в детские, в домашнее хозяйство и в посещение магазинов, справедливо считая, что стирка пеленок, мытье полов и прочие мелочи быта требуют терпения (на которое мужчины неспособны), а славы никакой не принесут. И вот теперь мы наблюдаем, что тот уголок, где женщина, не стесненная мужской конкуренцией, могла беспрепятственно развивать свои творческие возможности и многого достигла, — и этот уголок подвергся вторжению мужчины. И ему понравилось сидеть за пяльцами.
Не пора ли положить этому конец?
Я знала: без четверти час вокруг очереди начнет ходить магазинная уборщица и лить воду из ведра нам под ноги. Так и было: и ходила, и лила, но я уже стояла у кассы. Кассирша сказала: «Мы тоже люди!» — и пыталась загородиться счетами. Я стала умолять, заискивать, льстить и не могла остановиться. Мне уже и чек выбили, а я все бормотала: «Какая у вас миленькая брошка!» — что было уже лишним…