Девушка ничего не могла с собой поделать - лицо ее жгло огнем собственного неблагоразумия. Она оказалась ужасной девушкой, недостойной стать гейшей, раз в голове ее бродят подобные непристойные мысли, в то время как ее подруга-гайджин затерялась где-то в объятиях влажной, жаркой, полубожественной-полудемонической темноты. Темноты манящей и искушающей на каждом уличном углу.
Куртизанка.
Марико прикрыла нижнюю часть лица веером, но только не глаза, когда заметила такую женщину, одетую в кимоно из прозрачного бледно-розового шелка с алым поясом, расшитым золотыми нитями и завязанным спереди невообразимым бантом. Проститутка шла, постукивая по мокрым камням восьмидюймовыми подошвами своих сандалий, провокационно покачивая бедрами. Эта старомодная походка была известна как «восьмерка». Ее выбеленное лицо с красными губами и черными бровями было лишено выражения и не отражало ничего, кроме погруженности женщины в ее собственный внутренний мир. Она не замечала даже, что ее мужчина-слуга, шагающий перед ней, сметал с ее пути опавшие влажные ветки.
Особенно Марико бросились в глаза ногти на ногах женщины, накрашенные розовым и поблескивающие в свете уличных фонарей. Девушке стало интересно, сколько любовников побывало на футоне этой женщины за сегодняшнюю ночь, которые лизали ее, прежде чем вонзить в нее свой одиннадцатый палец, заставив ее подогнуть ее красивые розовые пальцы?
Глубоко вздохнув, Марико приказала Хисе прибавить скорости. Хватит уже плестись, точно колышущаяся на утреннем ветру бумажная бабочка. Жизнь мимолетна, как рассветная роса, и девушка не хотела больше ни минуты оставаться без своей подруги.
Она отчаянно желала вновь оказаться в другом дождливом дне, когда две майко бежали за старухой, у которой через плечо был перекинут длинный бамбуковый шест с прикрепленной к нему маленькой жаровней, решетка которой раскачивалась из стороны в сторону. Девочки умоляли старуху сделать им горячих нежных пирожков. Или когда они вытягивали из грязной канавы у дороги розовые цветки лотоса, и Кэтлин настаивала, чтобы они украсили ими волосы.
- Как что-то столь прекрасное может произрастать в тине? - недоумевала Кэтлин, смывая с себя ил в образовавшейся после дождя луже.
- Эти цветы исходят от самих богов, Кэтлин-сан, - отвечала Марико, - чтобы напоминать нам, что и сердца наши будут расти, если мы не задушим добрые чувства.
Сжавшись на сиденье, девушка обдумывала то, что говорила тогда своей подруге-гайджин. Добрые чувства? Ей стоило бы стыдиться таких слов. Жестокость того, что она сказала Кэтлин, больно ранила ее сердце, Точно острый клинок самурайского меча с длинной рукояткой. Зачем она это сделала? Ответ был ей известен. Сердце ее преисполнилось холода и злобы, когда она увидела, какой страстью воспылала ее подруга-гайджин к юноше-рикше.
Марико не могла не задаваться вопросом, не из-за чувства ли долга она так разозлилась на Кэтлин? Или из-за того, что и сама находила Хису самым красивым и желанным парнем? Что хотела, чтобы он раздел ее и опустился на футон рядом с ней?
Она сравнивала его пенис с кистью, с помощью которой он мог рисовать красивые узоры наслаждения на се обнаженном теле. Хорошая кисть имеет твердый кончик, но именно за счет давления кисти и ритма человека, использующего ее, достигается наивысшее удовольствие.
В ее мечтах Хиса рисовал на ее теле жидкие линии, водя своим пенисом вверх и вниз по ее животу, оставляя изображение и тут же стирая, поднимаясь вверх к грудям, обводя ареолы сосков и заставляя их затвердеть. Затем он погружал свою кисть в ее сердце цветка и принимался двигаться толчками до тех пор, пока чувственное трение между их обнаженными телами не взрывалось контрастами мокрого и сухого, твердого и мягкого, заставляя ее кричать от радости до тех пор, пока сердце ее не успокаивалось.
Марико посмотрела на юношу-рикшу. Каков его член на ощупь? Твердый и пульсирующий? Сердце ее екнуло, и она потерлась бедрами друг о друга, почувствовав, как увлажнилось ее лоно. Она не могла противиться желанию прикоснуться к себе. Что, если Хиса-дон обернется и увидит, чем она занята?
