Трофимыч растерялся. Непонятная тоска сдавила сердце, и он, словно убегая от нее, кинулся напрямик, через дебри.
Уже наступил вечер, а он все метался по лесу. Корзина давно была брошена, по щекам струился грязный пот, одежда изорвалась об острые сучья. Силы таяли с каждым шагом, и Трофимыч наконец понял, что ночевать придется в лесу.
Он разжег костер, повалился рядом и тут же уснул.
Утром, чуть свет, поднялся и пошел дальше. Вскоре почувствовал голод. Но есть было нечего – с собой он не захватил даже краюхи хлеба. Пришлось довольствоваться ягодами малины и черники.
Целый день Трофимыч пытался отыскать дорогу домой, но безуспешно. Когда солнце уже спряталось за верхушки деревьев, он вышел на кромку небольшого топкого болота, обойти которое не было ни сил, ни желания. Он пошел напрямик, прихватив на всякий случай длинный крепкий шест – ствол сухой сосенки, оструганный перочинным ножом, и, как оказалось, сделал это совсем не напрасно.
На полдороге трясина, не выдержав тяжести человека, расступилась, и Трофимыч ухнул по грудь в бурую зловонную жижу. Брошенная поперек палка спасла ему жизнь. Однако понадобилось еще, по крайней мере, полчаса, прежде чем он смог выбраться из злополучного «окна».
Непредвиденное купание дорого обошлось: сигареты и, самое главное, спички пришли в полную негодность.
Но на этом злоключения не кончились. Перешагивая через упавшую ель, Трофимыч неудачно ступил и сильно подвернул ногу. Острая боль пронзила ступню… Всю серьезность положения он осознал лишь к вечеру, когда нога посинела и распухла.
Ночевать пришлось без огня. Трофимыч нарвал большую копну травы, с головой зарылся в нее. Спал беспокойно, то и дело просыпаясь от холода и тревожных снов. Снились ему внучата. Они стояли посреди чистого поля, плакали и кричали: «Дедушка! Дедушка!» Он хотел их обнять и утешить, но никак не мог дотянуться – они ускользали, растворялись в сизом дрожащем мареве, и все звали, звали…
Родственники Трофимыча сбились с ног. Изо дня в день, едва рассветало, мужчины отправлялись на поиски. Они осунулись лицами, пропахли дымом костров. Больше всего угнетала неизвестность. В благополучный исход верилось все труднее.
Подходил к концу третий день. Женщины сидели в доме, ждали, с чем вернутся мужья на этот раз. Младшая сноха, жена Владимира, сокрушалась:
– Не чисто тут дело, ой не чисто… За два дня до того, верите ли, сижу я в комнате одна и вдруг слышу – кто-то в окошко тихонечко так: «тук-тук, тук-тук». Откинула я занавеску, посмотрела – никого. Что такое, думаю, неужто почудилось? Только отошла – опять: «тук тук-тук». Словно пальчиком кто по стеклу постукивает. Я из комнаты выскочила, да на улицу. Смотрю, а от окна будто отшатнулся кто. Пригляделась – женщина в черном. И пошла тихонечко так, сгорбившись. Я кричу: «Кого вам надо?!» А она молчком, молчком, да за угол. Я за ней – а ее и след простыл. Ну, куда, скажите, убежишь? Забор-то у нас – сами знаете – не каждый мужик перелезет. Я никому не рассказывала, все думала: к чему бы это? А вон к чему…
– Что-то с ним сейчас… Живой ли?
– Надо к бабке Варваре сходить. Пусть погадает.
