Я нахожу ее волосы еще прекраснее теперь, когда она их распустила. Они густые и вьющиеся, словно золотые волны, обрамляющие ее белое лицо. Я говорю ей об этом. Она смеется. Я спрашиваю, могу ли я ее нарисовать, и после короткого колебания она разрешает.
На самом деле, она тоже очень любит рисовать. Всё оставшееся время она утаскивает у меня карандаш и блокнот.
Просто-напросто.
Мы не разговаривали по-настоящему. Не было нужды. Зачем? И мы не были ни родственниками, ни друзьями. Наверняка мы больше никогда не встретимся.
Никогда.
Помню, как я присутствовал на других праздниках. Дни рождения, крестины, другие свадьбы. Некоторые точно в том же месте — в имении с павлинами. Все как на подбор скучные церемонии со взрослыми, которые притворяются, будто хорошо знают и понимают друг друга, тогда как видятся всего раз в год. Нудные приемы с детьми, которые развлекаются, как могут, издеваясь над самыми маленькими или самыми скромными, вроде меня.
Ее я больше не видел. Постепенно я забыл ее имя и даже лицо. Но в уголке моей памяти день этой встречи остался особенным, словно отмеченный белым камнем.
Странное воспоминание, постоянно оживляемое несколькими рисунками, которые мы сделали вместе однажды летним днем.
Проходит год.
Второй.
Третий…
А потом одним праздничным вечером во время летних каникул, в том же самом имении с экзотическими птицами я снова вижу ее. Мне восемь лет — с половиной! Ей — девять. И она выше меня.
В первую очередь мое внимание привлекают ее волосы. Свободные и длинные, такие длинные, такие волнистые. Словно жидкое золото на хрупких плечах. Потом ее глаза — зеленые и сияющие, словно вода в прудах когда-то. Ее кожа — белая, как цветы в тот день.
И ее улыбка! Ее смеющаяся улыбка.
И ее голос. Поющий, задорный.
— Габриэль!
Она хватает меня за руку, тащит сквозь толпу до спокойного уголка.
— Ты помнишь меня?
Я не знаю, что ответить. Она роется в своей сумочке и достает аккуратно сложенный лист бумаги. Рисунок, который я сделал в тот день рядом с прудом. Она хранила его всё это время.
Она улыбается мне, и мое сердце подпрыгивает.
— Эмили. Зови меня Эми, ладно?
Я в свою очередь свободно улыбаюсь ей.
Ее родители были дипломатами, недавно вернувшимися с дочерью из-за границы. Наши отцы были старинными друзьями по институту. Наши две семьи решили провести вместе несколько отпусков, чтобы «вспомнить старые добрые времена».
Благословение каникул в деревне. Мы с Эмили проводим лето бок о бок, неподалеку от того внушительного имения с птицами, где мы познакомились.
Если верить ее матери, у нее хрупкое здоровье. Она постоянно носит с собой сумочку — лекарства на всякий случай. Однако это не мешает ей носиться по деревне, как только родители ослабляют бдительность, а у нее врожденный талант пользоваться малейшей возможностью. Она сорвиголова, вечно лазающая по деревьям, свободная, как ветер. И я, услужливый хлюпик, изо всех сил пытаюсь следовать за ней.
В то лето я сломал очки. Два раза.
Мы исследуем весь соседний поселок. Составляем карту леса, бросаем вызов полумраку заброшенных амбаров и призракам затерянных в подлеске руин. Несколько раз мы даже заявляемся в имение с экзотическими птицами в дни праздников. Странным образом, приемы, на которые мы не приглашены, оказываются веселее — запретный плод сладок?
С ней мне страшно, и я плачу, но еще чаще смеюсь. Она заражает меня своим любопытством, своей любовью к приключениям. Рисование приобретает иной вкус после целого утра скитаний и смеха.
Или, возможно, это потому что она здесь, рядом со мной.
Она сосредотачивается, бросает гальку. Раздается «плюх» — единственный и не слишком красивый.
— Тьфу.
Я сдерживаю улыбку. Мой карандаш скользит по блокноту. Журчит река.
Эмили подходит посмотреть на мои последние наброски поверх моего плеча, а потом вздыхает.
— Габи? Ты не перестаешь рисовать того павлина. Почему ты для разнообразия не нарисуешь самок?
— Они никудышные и серые. Меня это не интересует.
Еще один «плюх». Решительно, у нее нет таланта к бросанию камешков рикошетом. Ворча, она садится рядом со мной.
— Павлины, фазаны… Почему у самцов красивые перья? Почему самки всегда должны быть скромными, а?
— Самки прячутся, чтобы высиживать яйца. Если бы они были ярких цветов, они были бы слишком заметными. Это опасно.
— Ба! Ты говоришь, как моя мама! «Будь скромной», «Веди себя сдержанно», «Это недостойно девушки»… — горький вздох. — Когда я вырасту, у меня тоже будут красивые перья. Все увидят меня, клянусь.
Я кладу карандаш. Колеблюсь.
— Я предпочитаю оставаться незаметным.
Ее музыкальный смех.
— Тогда мы будем парой? Хочешь быть моим павлином? Пожалуйста!
Я краснею.
— Какая чушь!
Она снова смеется. Я обожаю ее смех — мелодичный, искренний. Чистый, как золото.
Тем летом река становится нашим тайным логовом. Мы мечтаем спуститься по ней до моря, уехать в путешествие до края света. Она каждый день выбирает направление: Ост-Индия, Южная Америка и ее исчезнувшие инки, снега Аляски и легендарный Берингов пролив, в который никто раньше не верил…
Но это лишь мечты. Это лишь лето.
