— Оно, собственно, и рассказывать нечего. Ну, весной меня записали в управу для отправки в Германию. А я с односельчанами взял да и сбежал. Приплелся домой, а там уже полицаи ждут в засаде. Ну, схватили, руки скрутили, пинков надавали, отвезли на станцию — в телятник и снова в Германию. До Днепра довезли, а в Киеве при пересадке я снова бежал. Выбрал подходящий момент, пробил рельсовым болтом череп охраннику, а сам — деру. Вот с тех пор и слоняюсь тута, как затравленный волк…
«Вишь, какую жалобную «легенду» придумали для него гестаповцы! И побеги, и засады, и удар по черепу… Тут и расплакаться от сочувствия недолго… Что ж, пой, пой лазаря!» — мысленно возмущался Кирилл, но виду не подавал.
— Так почему же сразу об этом не сказал, а прятался среди ухватов? Не дай боже, беда могла случиться… Как же это ты так сплоховал, Юхим?
— Сначала ведь дело нужно было сделать, а потом уж… На потом я приготовил для вас очень сердечную просьбу.
— Что за просьба? — прикинулся непонятливым Кирилл. — Выкладывай. Кому-кому, а верным людям мы никогда не отказываем.
— Лично мне ничего не нужно, а вот Степе… Не дайте пропасть человеку, примите к себе…
Наступил решающий момент начального этапа операции. Предложение сделано, пускай не совсем так, как представлялось раньше, но сделано. Теперь нужно было надлежащим образом разыграть драматическую сцену перехода «родича» в партизаны.
— Попроси, Юхим, что-нибудь полегче, — сокрушенно вздохнул Кирилл. — Не я в партизаны записываю, не я из них и выписываю. Мое дело простое — выполняй честно то, что тебе прикажет командование.
— Но ведь ты с хлопцами мог бы рекомендовать Степу. Или по крайней мере хотя бы слово замолвить…
— О чем говоришь, человече добрый? Блатом у нас и не пахло.
— А мы вас тут, как христова прихода, ждали… Думали, вы в горе наша надежда и спасение. А получается… Кирилл, голубчик, да сжалься над несчастным человеком. Сам видишь, здесь ненадежное для него укрытие: рядом торная дорога и мало ли кому придет в голову заглянуть ко мне на чердак… Чует мое сердце: в случае чего оба пропадем. Так что окажи милость!
— Да пойми же, вербовая твоя голова, не могу я такие дела решать. Для этого есть соответствующая служба, а мое дело… К тому же я сейчас с группой выполняю срочное и важное задание командования. К тебе мы зашли, считай, случайно. Чтобы почту лишь доставить…
— Случайно зашли… А разве вы когда-нибудь заходили не случайно? Разве меня кто-нибудь предупреждал, когда именно нагрянут нежданные гости?.. Ну а принесет их на порог, хочешь не хочешь, Юхим, вставай среди темной ночи да поскорее подавай на стол хлеб и к хлебу. А то еще и на чистую сорочку не поскупись, на портянки что-нибудь дай… И глупый Юхим ничего не жалел, чем только мог делился. Последний кусок, считай, от рта своих детей отнимал да ночных пришельцев кормил. И никогда не требовал ни платы, ни благодарности. А вот когда Юхим один-единственный раз осмелился этих случайных гостей попросить… И о чем попросить? Чтобы человека возле себя пригрели, человека, которому если не в партизаны, то только в петлю лезть… Так вот на эту просьбу Юхимову дулю под нос сунули… — Из глаз Опанасюка покатились слезы, и он мелко затрясся всем своим худощавым телом. Но вовремя взял себя в руки и шепотом продолжал: — Оно, конечно, в партизаны не всем ворота настежь раскрыты, но ведь сами видите, кто перед вами. Да и не обязательно его вот так сразу и записывать… Вот вы сейчас на выполнение боевого задания идете. Скажите, а почему бы вам не взять моего родича с собой? Что он, мешать будет? Не думаю. А подсобить при случае сможет. А тем временем вы бы присмотрелись, изучили, чего он в деле стоит…
Слушали партизаны этот монолог и только диву давались: ну и актер же этот малограмотный, неказистый дорожный обходчик! Так умно, легко и непринужденно играл свою роль, что даже они поверили: нет у него сейчас более важных хлопот, чем только пристроить своего «родича» в партизаны. А еще эти слезы, это приглушенное рыдание. Отказать Юхиму было бы даже преступно. Но, в конце концов, ему никто и не собирался отказывать. Кирилл лишь ждал, чтобы и Квачило хотя бы ради приличия пробормотал свою просьбу. Но тот лишь хмурился у косяка и натужно сопел, втянув в плечи голову.
«Да он ведь, как черт ладана, наверное, боится партизан! — вдруг догадался Кирилл. — Сейчас точно молит господа бога, чтобы мы отказали Опанасюку». Поняв это, Колодяжный поспешил вмешаться в разговор, пока Степан Квачило не успел дать задний ход.
— Что ж, Юхим, ты в самом деле не раз выручал нас в трудную минуту. Мы это хорошо помним и, если поступать честно, не можем, не имеем морального права тебе отказать. Так и быть, принимаем к себе твоего родича. Но знай: этим самым я грубо нарушаю партизанские законы и вынужден буду нести суровое наказание.
— Моя твоя, командир, наказание равно делить будет! — в соответствии с разработанным планом поддержал Кирилла Хайдаров.
