— Вот как! И кто же они? — спросил Артем.
Уже не первый день его волновала, не давала покоя загадка: кто те союзники, которые, наверное сами того не ведая, своими действиями отвлекали внимание оккупантов и тем самым помогали им, участникам операции в Пуще-Водице и на Тали, затеряться, исчезнуть в полесских пущах, а следовательно, и избежать нацеленного удара?
— Местные патриоты под командованием Ивана Цымбала. Он, кстати, просится со всеми своими людьми к нам.
— Кто это такой? Откуда знает о нашем отряде?
— Обо всем этом лучше у него спросить. Кирилл просил передать, что послезавтра под вечер Цымбал прибудет на поташнянскую пасеку для встречи с командованием нашего отряда.
Артем заходил по комнате из угла в угол, нервно потирая крепкие ладони. К операции «Родич» он с самого начала отнесся скептически, даже недоброжелательно. Дескать, неоправданный риск, лишняя морока, а перед отрядом более важных дел целая пропасть. Если бы Сосновский предложил выпустить «родича» по фальшивому кругу под опекой Загравы или еще кого-нибудь из партизан, он не стал бы так противиться, но, услышав фамилию Колодяжного как основного действующего лица необычной, очень похожей на авантюру операции, категорически высказался против. Он не верил, не мог просто поверить, что этот ветрогон из бывшей одарчуковской вольницы способен перехитрить, обвести вокруг пальца вымуштрованного гестаповского заправилу. Артем вообще был весьма невысокого мнения о боевых возможностях одарчуковских звонарей, а после их неразумной попытки устроить бунт и тем самым развалить отряд не раз ловил себя на том, что в глубине души остерегается, презирает, более того, даже ненавидит бывших подручных Ефрема. Конечно, он понимал, что как командир не имеет права на личные обиды, поэтому всегда беспощадно выкорчевывал из сердца недобрые чувства, умышленно вел себя с одарчуковцами вежливо, даже слишком вежливо, однако избавиться от глубоко затаенной неприязни к ним так и не мог. Наконец, если он и согласился на проведение операции «Родич», то только для того, чтобы не обидеть Ксендза. И вот сейчас, слушая его восторженный рассказ об успехах колодяжненцев, Артем с горечью осознавал свою неправоту перед Кириллом, беспощадно бичевал себя за предубежденность.
— Вот что, товарищи, должен честно признать: я был не прав, недооценивая Колодяжного. И вообще часто был несправедлив к нему, — подчеркивая каждое слово, откровенно сказал он немного погодя. — То, что совершил со своими хлопцами Колодяжный, делает честь всем нам. Хотя я не уверен, удалось ли бы мне лично провести охоту на этих зайцев так, как провел ее он. Следовательно…
— Не будем сейчас об этом, Артем. — Всегда мягкий и чуткий к людям, Ляшенко и здесь оставался самим собой. — Каждому из нас присуще ошибаться, главное — своевременно исправить ошибку. А для этого возможности не ограничены… — И, чтобы совсем покончить с этой темой, обратился к Ксендзу: — Все-таки интересно, как этот Кирилл умудрился за неделю с хвостиком проникнуть в тайны, на разгадку которых даже спецам понадобились бы месяцы?
— Нужда плясать заставит… — улыбнулся тот, тайком гордясь своим командиром, который с такой откровенностью умел публично признавать свои ошибки. Потом стал торопливо рассказывать о ночных странствиях колодяжненцев, о поведении «родича», о печальном приключении в Пекарях. — Этот пожар в церкви и открыл Кириллу глаза. Тщательно все взвесив и проанализировав, он пришел к выводу: это не слепой случай, а заранее продуманная акция. Даже ее скрытый смысл для него стал понятным, когда они наедине с Маршубой проанализировали каждый шаг «родича», который в то утро впервые встал на пост именно возле этой церквушки.
— В чем же смысл этого варварского поступка?
