— Только таким образом «родич» мог проинформировать своих киевских хозяев, что проник в среду партизан. Дальнейшее течение событий только подтверждает, что Кирилл сделал правильный вывод. Правда, об этом он — никому ни слова. Наоборот, всем своим видом свидетельствовал, что ничего особенного не произошло, что пожар в Пекарях — эпизод, не стоящий внимания. И медленно, но неуклонно начал приближать к себе «родича», оказывая ему всякое внимание. В Марфеевке, например, в знак якобы особого доверия поручил ему публично повесить схваченных в постелях четверых полицаев. Тех самых, которые за неделю до этого живьем сожгли в бывшей колхозной риге около двадцати стариков и детей, страдавших чесоткой. «Родичу» ничего не оставалось, как казнить своих духовных приспешников, но после этого его одолело желудочное расстройство… Колодяжненцам просто житья не стало, они не знали, как быть с этим человеком, который не пропускал ни одного куста… Потом он сам подсказал выход, простой и одновременно с двойным дном. «Родич» попросил, чтобы до выздоровления его отправили к Опанасюку. Был бы я на месте Кирилла, наверное, ни за что не отпустил бы шпиона из группы, но Кирилл не моргнув глазом согласился с его предложением, потому что интуитивно чувствовал: не лечиться рвется Квачило в дом Опанасюка, а совершенно с иной целью…
— М-да, ситуация… — сокрушенно покачал головой Ляшенко.
— Ситуация, можно сказать, редкостная. Но тем большая заслуга Колодяжного, что он вышел из нее с честью. Дабы усыпить бдительность «родича», продолжал проявлять к нему особое внимание. Даже отдал ему свою подводу для поездки на Житомирское шоссе. И конечно, кучера выделил — Мансура Хайдарова. Именно недремлющий Мансур и выследил негодяя. Примерно через сутки заметил, как тот украдкой прячет что-то за верхним наличником входной двери Опанасюковой хаты. А потом улучил подходящий момент… Что бы, вы думали, прятал за наличником «родич»? Разумеется, конспиративное донесение! — Ксендз торжествующе взглянул на своих собеседников, потом неторопливо достал из нагрудного кармана крошечный лоскутик бумаги и положил на краешке стола. — Можете сами в этом убедиться.
— А разумно ли поступил Мансур? Что, если «родич» обнаружил пропажу?
— Не обнаружил. Во-первых, они уже уехали от Опанасюка, потому что «родич» сразу же «выздоровел», как только оставил в тайнике почту. А во-вторых, Мансур не столь наивен, чтобы оставлять следы…
Дрожащей рукой Артем, будто талисман удачи, взял измятый кусочек бумаги и уставился в неумело нацарапанные карандашом каракули:
«Желуди созрели. Урожай богатый. Готовлю мешки. Позаботьтесь о подводе».
— Шифровка…
— В принципе догадаться не трудно, о чем в ней идет речь. Но когда перехватим ответ из Киева, установим точный ключ. Главное — скоро гестаповцы будут плясать под нашу дудку…
— Не спугнуть бы только преждевременно «родича»…
— А зачем его пугать? Отныне он будет иметь возможность без всякого сопровождения навещать Опанасюка. Ну а тот дом мы уж будем держать под тремя прицелами. А когда настанет время… Не за горами то время, когда «родич» будет писать свои донесения в гестапо под нашу диктовку!
— Вы просто гений, Витольд Станиславович! — На радостях Артем расставил руки и шагнул к Ксендзу.
Но тот уклонился от объятий, и таким пресным, таким недовольным стало выражение его лица, что у командира невольно опустились руки.
— Это лишнее. А если уж поздравлять, то вовсе не меня… — И, чтобы покончить с этим, оживленно спросил: — А тут что нового?
Ответил Ляшенко:
— Да есть кое-какие новости. Не очень утешительные, но есть. Вас тут одна особа благородного пола ждет.
У Ксендза от удивления поднялись брови.
— Проскурины хлопцы задержали ее в лесу и доставили сюда, — объяснил Артем. — Говорят, не первый день рыскает в зоне наших «секретов» и продовольственных баз. На вопрос: «Кто такая?» — наотрез отказалась назвать имя или предъявить документы. Требует, чтобы ее немедленно доставили к самому высокому начальству. Так что вы бы поговорили с ней, Витольд Станиславович.
Сосновский без лишних разговоров молча направился к двери. Не очень приятную обязанность взял он на себя: сбивать с толку задержанных, изображая эсэсовского офицера, но все же должен был выполнять ее до конца.
Тем временем в белом халате и с биксом в руках в комнату вошла Клава. Искоса взглянула на Артема:
— Не пора ли дать больному покой? Будто сговорились все, целый день только здесь и толкутся. А еще требуют, чтобы я поскорее подняла больного с постели…
— Не сердись, сестрица, мы общими усилиями поднимем Данила. Видишь, какой он уже молодец?
— Если будете постольку с ним просиживать, то поднимете…
