— Давайте отложим это дело до утра. Я вот направил своих людей в Радомышль, чтобы навести о задержанной дополнительные справки. Посмотрим, с чем они возвратятся, а тогда уж и решим.
Посланцы Ксендза возвратились на рассвете с плохими вестями. Как удалось точно установить, Явдоха Порохня (а именно так назвалась Сосновскому задержанная) была не более и не менее как любовницей и доверенным лицом, а еще точнее — помощницей в черных делах начальника радомышльской жандармерии некоего Виккерта. Бывшая поповская дочь, исключенная в свое время из учительского института за антисоветские настроения, она с первых же дней оккупации с особым ожесточением стала мстить невесть за что своим землякам. Лишь сырая земля знает, скольких коммунистов и комсомольцев выследила она и выдала фашистам за прошлую зиму! А когда вслед за апрельскими дождями и майскими громами по всему Полесью покатились слухи о партизанах Калашника, Явдоха по поручению Виккерта начала бродить по окрестным хуторам и под видом тайного эмиссара народных мстителей собирать через доверенных людей пожертвования якобы для лесной армии. (Разумеется, каждый, кто жертвовал хотя бы крошку в фонд этой «армии», вскоре попадал в гестаповские застенки.)
— Что ж, ситуация ясна: расстрелять! — глухо промолвил Данило. — Я лично за то, чтобы эту взбесившуюся волчицу расстрелять немедленно.
— А как быть с Виккертом и его агентами, которых он непременно пошлет сюда на розыски своей любовницы?
— Разрешите мне позаботиться о том, чтобы он никуда их не посылал, — внимательно исследуя ногти на собственных руках, словно между прочим сказал Сосновский. — Я, кажется, кое-что придумал…
Ему, конечно, не перечили, хотя и не стали допытываться, что именно он придумал.
— Тогда я пошел на рандеву с Порохней. — Не переодевшись в эсэсовский мундир, а лишь прихватив полевую сумку Бергмана, Ксендз вышел из хаты.
День только начинался, а на дворе уже стояла тяжелая духота. Накаленная солнцем и измученная жаждой земля не успевала охладиться за ночь и дышала теплом, как раскаленный под печи. В желтовато-мутном небе не было ни облачка, а на пожухлой, запыленной траве не искрилось ни единой росинки. Сосновскому почему-то показалось, что стоит лишь из-за горизонта выглянуть солнцу, как от его первого же луча и деревья, и травы, и здания сразу вспыхнут.
— Приведите ко мне задержанную, — попросил он Семена Синило и направился к высохшему пеньку за углом Семенютиной хаты.
Семен рысцой направился к кладовой и через минуту вывел оттуда осунувшуюся за ночь, какую-то измятую, с подпухшими веками Явдоху. Как только она увидела вдали Ксендза, такого необычного в гражданской одежде с красной ленточкой на кепке, шаг ее тотчас же замедлился, а в остекленелых глазах застыл немой вопрос: «Где я? Кто этот человек с красной ленточкой на кепке? Неужели гауптштурмфюрер? Но почему он переоделся в партизана?..»
— Среди людей принято, встречаясь, приветствовать друг друга. Но я не стану желать вам доброго дня, потому что наперед знаю: он будет самым тяжелым в вашей жизни, — не удостоив шпионку взглядом, такими словами встретил ее Ксендз.
Презрительно-холодный тон, а еще больше чистейший, без малейшего акцента украинский язык вчерашнего эсэсовского офицера неумолимо убеждали задержанную, что это не какая-нибудь игра, а мастерски подстроенная партизанами западня, в которую она так легко попала.
— Так вот, Явдоха Порохня, этой ночью наши люди побывали в Радомышле и навели о вас у местных жителей справки. Теперь у нас нет никакого сомнения, кто вы, чем занимались все время оккупации и зачем появились в лесах возле Змиева вала…
Наверное, она окончательно поняла, с кем имеет дело, и смертельная бледность проступила на ее лице. Нет, Явдоха не зарыдала, не забилась в истерике, как это случалось почти со всеми разоблаченными предателями, а лишь беспомощно опустилась на бревно. И закрыла веки, мысленно проклиная себя за то, что не доверилась, как всегда делала, интуитивному ощущению, когда встретила в лесу незнакомца увальня. А оно ведь подсказывало, криком кричало да подсказывало, что перед нею не кто иной, как переодетый партизан. Как же это она, видавшая виды, так легко купилась?..
— Я знаю, вы меня расстреляете… Что ж, так мне и надо!
— Сначала судить будем. За измену Родине, за кровь замученных невинных советских людей…
— «Судить будем, судить будем»… Зачем эта комедия? Лучше не теряйте времени, а ставьте прямо к стенке!
— Разрешите нам обойтись без ваших советов. Мы привыкли действовать в строгом соответствии с советскими законами и не отступим от своих принципов. А вас я велел вызвать… Нам стало известно, что у вас в селе Погребы есть двухлетняя дочурка, мать, братья… Скажите: вам дороги эти люди?
— А вам какое до этого дело?
