Конечно, по всем предписаниям медицинской науки, Данила Ляшенко сейчас не следовало бы беспокоить даже разговорами, не то что вовлекать в решение каких-то важных дел. Но Артем с немого благословения опытного и мудрого Соснина, который изредка навещал своего пациента, сознательно отважился на нарушение суровых медицинских законов. Уже в первые дни после операции он регулярно начал приходить в Семенютину хату отнюдь не для того, чтобы проведать истерзанного болью, еле живого товарища или сказать ему слово утешения: он приходил, чтобы поведать о свершенных партизанами боевых операциях, поделиться новостями, посоветоваться перед принятием важных решений. Разумеется, Артем мог бы обойтись без помощи Ляшенко, однако ой упорно вовлекал раненого в конкретные дела отряда, чтобы хоть немного отвлечь его от гнетущих мыслей, показать, что, даже безногий, полковник Ляшенко не списан с партизанского корабля, что он крайне необходим в отряде. И что самое удивительное — Данило словно бы оживал во время посещений Артема, забывал о боли, хотя участие в делах отряда, конечно, стоило ему немалых усилий.
— Попрошу вас, Клава, никогда не говорите так о моих друзьях. Слышите, никогда! — В слабом голосе Ляшенко клокотал гнев. — Если хотите знать, с того света меня спасли вовсе не лекарства…
Клава лишь плечами пожала. Потом молча измерила температуру, сделала укол, сменила в ране пропитанные риванолом тампоны. И, уже когда собиралась покидать светлицу, спросила:
— Ужинать будете сейчас или позднее?
— Да почему же мешкать с хорошим делом? Передай кашеварам, пусть приготовят изрядную порцию кулеша, мы тут втроем… Сосновский вот-вот вернется.
Ксендз и в самом деле вскоре вернулся. Но вернулся какой-то вялый, словно ватный, раздраженный. Переступив порог, сорвал с головы эсэсовскую фуражку и запустил ее куда-то на шесток. Потом, ни на кого не глядя, принялся расстегивать ремни на мундире.
— Проскурины хлопцы доставили сюда изрядную суку! — только после того, как вытащил из тесноватых сапог отекшие ноги, расщедрился на слово. — Она утверждает, что заслана на разведку этих мест лично начальником радомышльской жандармерии. А еще утверждает, будто набрела на следы партизан… Вот так!
— Этого рано или поздно нужно было ждать… — после паузы промолвил Ляшенко. — Если говорить честно, меня давно беспокоит то обстоятельство, что уже прошло столько времени со дня налета на Пущу-Водицу, а фашисты не напоминают о себе. Что они, так запросто проглотили горькую пилюлю? Или, может, у них, не хватило сил снарядить еще одну карательную экспедицию?.. Нет, в это невозможно поверить. Значит, остается думать… Я допускаю, что фашисты, получив по харе на реке Таль, больше не отважились вслепую носиться по лесам и прибегли к другой, можно сказать, классической тактике. Появление у Опанасюка «родича», потом псевдоподполковника, а сегодня — сборщицы грибов… Все это звенья одной цепи, которые недвусмысленно указывают на то, что фашисты сейчас ведут глубокую разведку. Для чего? Чтобы досконально изучить нас, а потом обложить со всех сторон и уничтожить одним махом.
— Ну, это мы еще увидим, кто кого уничтожит одним махом, — сказал Артем недовольно. — Мы ведь не сидим сложа руки…
Да, отряд ни единого дня не сидел без дела: партизаны старательно несли сторожевую службу, постоянно вели разведку, одну за другой совершали в разных местах округи диверсии, закладывали продовольственные базы на зиму, делали все, чтобы наладить связи с киевским подпольем, другими партизанскими формированиями, Большой землей. Отряд нелегко было нащупать среди полесских дебрей и вовсе невозможно застичь внезапно. И все же каждому становилось ясно: рано или поздно оккупанты нападут на их следы и придется вступать с ними в бой.
— Так что будем делать с этой подлюгой? — не спрашивал, а размышлял вслух Ксендз.
— А что делают с предателями? На виселицу! — Артем решительно встал. — Я предложил бы сегодня же отвезти ее в Радомышль и повесить именно перед окнами жандармерии. Пусть знают!
— Что пусть знают? Где мы базируемся? — даже приподнялся на локоть Ляшенко.
— При чем здесь район нашего базирования?..
— Да при том, дорогой мой друг, что демонстративная казнь гестаповской шпионки в центре Радомышля будет для тех, кто ее сюда послал, убедительнейшим аргументом, что она вышла на партизан и за это поплатилась жизнью. А в тамошней жандармерии наверняка ведь известно, куда именно отправилась она на разведку.
Круто склонил на грудь голову Артем: как ни верти, а Ляшенко прав. Вынести приговор предательнице под окнами ее хозяев — намерение хотя и заманчивое, но неразумное и ненужное. В самом деле, разве немцам так уж трудно будет догадаться, кто схватил возле Змиева вала их лазутчицу и за что повесил ее напоказ в центре Радомышля.
— Так что же с нею делать? Логично ожидать, что, если она не вернется к определенному сроку в Радомышль, гестапо все равно выпустит сюда целую стаю шпиков. А она ведь точно не вернется!..
Временный выход из положения предложил Сосновский:
