— Дело есть. Решая вашу судьбу, мы не можем не заботиться о судьбе ваших родных. Кстати, ни в чем не повинных людей. Ведь из-за вас им придется до конца жизни пить горькую чашу общего презрения и отвращения. А особенно — дочери. Представьте, как нелегко придется ей жить с сознанием, что ее мать — презренная изменница, казненная по приговору партизанского суда. Вот на что вы ее обрекли! Вот какое будущее приготовили!..
Явдоха резким движением закрыла ладонями лицо, закачалась всем телом туда-сюда, будто убаюкивая свое отчаяние, и глухо застонала:
— О господи! Карай уж меня, но отверни гнев от моей крошечки…
— Господь наверняка ей не поможет, а вы могли бы несколько облегчить ее участь. Для этого, собственно, я и пришел сюда.
Будто сорвавшись с привязи, она резко вскочила с бревна, уставила в Ксендза исступленный взгляд:
— Что я должна сделать?
— Ничего особенного. Просто написать родным перед смертью письмо. Написать, что вам надоело так жить, как до сих пор жили, а поэтому вы решили наложить на себя руки, чтобы таким образом искупить все свои грехи. Пускай родные и знакомые думают, что вы добровольно ушли в могилу, а не казнены за кровавые злодеяния против своего народа…
Долго сидела Явдоха в глубокой задумчивости, а потом сказала решительно:
— Ради дочурки я готова на все!
Другого ответа Ксендз, конечно, и не ждал.
— Одновременно вам надлежало бы написать письмо приблизительно такого же содержания и господину Виккерту или как там его. Пускай у него тоже не остается сомнений, что вы уходите из жизни честным человеком.
— Что ж, я согласна. Но дойдут ли мои письма до адресатов?
— Дойдут! Это единственное, что я могу вам твердо обещать.
Купалось солнце в застоянной, мутно-красноватой мгле над горизонтом, когда пятеро вооруженных мужчин выехали из чахлого редколесья на пожухлые прииршанские луга. Миновав слежавшиеся стога сена, бричка, на которой они ехали, быстро скрылась под тенистым навесом между старыми вербами, тесно обступавшими с обоих боков обмелевшую за лето Иршу. У песчаного пологого берега Оникей, управлявший пароконкой, резко натянул вожжи — гнедые рысаки послушно остановились, захрапели, кося горячими глазами на воду.
— Ну вот, здесь разойдутся наши дороги! — соскочил с брички Заграва и подошел к неподвижному плесу.
За ним двинулись высокий Ян Шмат и низкорослый крепыш Карел. Шестеро глаз прощупали противоположный берег, на возвышении которого темнели вдали окраинные сооружения Малина. Не обнаружив ничего подозрительного, Заграва обернулся к спутникам:
— Здесь мы будем ждать вас до рассвета. Постарайтесь не задерживаться! А теперь, как говорят, с богом… — Он крепко пожал Яну и Карелу руки.
Затем словаки молча подняли правые руки к вискам, прищелкнули каблуками и одновременно вскочили на бричку. Что могли они сейчас сказать Василю, если все нужные слова уже выговорены прошлой ночью под Кодрой! Для них настало время не говорить, а действовать!
Оникей потихоньку гикнул на коней, и те осторожно ступили в воду, потащили бричку поперек едва заметного течения через забытый брод, которым старый извозчик каждый раз тайком пользовался, когда ездил в Малин к хирургу Соснину. Примерно через минуту-другую они были на противоположном берегу. Словаки, соскочив на землю, дружно помахали Заграве и Семену Синило и размеренно зашагали вдоль берега к видневшимся вдали холмам.
Окрестные места были хорошо знакомы Яну и Карелу. Несколько недель подряд они заготовляли здесь фураж для своих коней, не раз выбирались сюда на тактические занятия, отрабатывая приемы развертывания и движения по пересеченной местности. Потому-то каждый из них мог бы добраться отсюда в городок даже с завязанными глазами.
Только Шмат со своим верным ординарцем продвигались осторожно, неторопливо. Солнце ведь не успело еще нырнуть за горизонт, а у них было твердое намерение проникнуть в Малин с первыми сумерками. Не раньше и не позже! Ведь засветло их могли издалека узнать случайные встречные, а среди ночи была опасность наткнуться на патруль. Задача же их заключалась и в том, чтобы при посещении Малина не привлечь к себе внимания.
Сумерки накрыли их неподалеку от прииршанских левад. По знакомой тропинке между потемневшими стеблями неубранного подсолнечника пробрались к крайнему подворью. Не прячась, пересекли этот двор: почему им остерегаться местных жителей? В лицо их здесь никто не знает: солдаты как солдаты. А вот встретиться с эсэсовцами или полицаями… Фашисты наверняка ведь догадываются, куда девалась арестантская машина, они непременно расставили по городу силки…
