Быстро проскочили через глухую улочку. Садами и огородами выбрались на соседнюю; Потом по узенькому крутому проулку добрались, так и не повстречав никого, до аккуратной хатенки с чисто выбеленными стенами, где квартировал с весны Осип Очак. Именно сюда, к своему односельчанину и верному побратиму чатару[11] Осипу Очаку, прокладывал все эти дни мысленно свой путь Ян Шмат. На Осипа, и только на Осипа, возлагал он надежды. Этот простой крестьянский сын никогда не навязывал себя в друзья, внешне держался на дистанции, которая официально отделяет чатара от офицера, но в беде никогда не оставлял Яна. Куда же, если не к нему, должен был идти сейчас Шмат?
Но тут его ждала неудача. Ласковая бабуся, присеменившая на их стук на густо увитое хмелем крыльцо, сообщила, сокрушенно покачивая головой, что ее постоялец не возвращался сюда со вчерашнего утра и она никакого представления не имеет, куда он девался и когда появится. Ян с Карелом не стали ждать Осипа, а, поблагодарив старушку, направились к калитке.
— Что ж, навестим Михала Гайдаша, — после минутного раздумья объявил за воротами Шмат.
Поручик Михал Гайдаш, как и Ян, был взводным командиром во второй роте. Но, в отличие от Шмата, попавшего в армию по принуждению, Гайдаш добровольно (и об этом знали все в батальоне) пошел на военную службу вскоре после 14 марта 1939 года[12]. Увлеченный калейдоскопом политических событий в Европе, очумевший от грома триумфальных людацких[13] колоколов после Жилинского договора[14], он, недоучившийся студент, самый старший сын бедного сельского фельдшера-лапидуха, одним из первых откликнулся на глинковский[15] клич «За бога и за народ!» и напялил военный мундир с искренним желанием защищать национальную свободу. Но когда тюрьмы «возрожденной» Словакии начали трещать от переполнения политическими заключенными, когда повсеместно начала свирепствовать зловещая коричневая кутерьма ариизации[16], когда словацкие стрелки тысячами двинулись умирать на далеких фронтах за немецкого фюрера, романтическая пелена стала быстро спадать с глаз Михала. Перемену настроения поручика Гайдаша скоро заметили глинковские комиссары, и черная тень подозрения легла на него. Он не разбогател, как другие гардисты и штурмовики, на горе своих соотечественников, не достиг высокой ступеньки на служебной лестнице, не пригрелся в теплом кресле какого-нибудь штаба, а оказался на восточном театре военных действий в скромном чине поручика пехотного полка.
Шмат давно заметил, что с Михалом творится что-то неладное. То он валялся неделями в госпитале, впадая будто в прострацию, то вдруг напивался до потери сознания и тогда начинал такое плести, что никто не сомневался: Гайдашу не миновать Илавы[17]. Яну было жаль этого духовно искалеченного; абсолютно опустошенного человека, однако он никогда не искал с ним дружбы. И, направляясь в Малин, даже в мыслях не имел, чтобы встретиться с Михалом. Но, не застав дома Очака, решил навестить хотя бы поручика, квартировавшего неподалеку. В конце концов, все равно ведь, кто из однополчан окажет помощь их четверке! А в том, что Гайдаш ее окажет, Ян был более чем уверен.
Только и на этот раз им с Карелом не повезло. Несмотря на позднюю пору, в домике, где жил Гайдаш, вообще не оказалось никого. «Что все это должно означать? — Неясная тревога начала охватывать надпоручика. — Почему нигде никого из наших? Почему город словно вымер?»
— А не зайти ли нам к фарару?[18] — несмело подбросил идею Карел.
Шмат ничего не ответил. Лишь надвинул на самые глаза фуражку, круто опустил голову и решительно зашагал к воротам. А потом быстро направился серединой улицы в сторону костела возле центральной площади города.
— Пан надпоручик, куда это мы? Что вы надумали?..
— Отрапортовать сотнику Стулке.
— Да вы что, пан надпоручик!.. — пораженно остановился Карел и обхватил голову руками.
Шмат прекрасно понимал отчаяние своего ординарца. Командир второй роты Чеслав Стулка хотя и считался образцовым офицером, но для всех в батальоне был человеком загадочным и непонятным. Внешне суровый и казенно-официальный, вечно замкнутый и углубленный в собственные размышления, он жил как-то отстранение и уединенно. Ни с кем из офицеров полка дружбы не водил, с подчиненными держался вежливо, но на определенном расстоянии, подчеркнуто избегал умных разговоров. Сразу же после службы Стулка непременно возвращался в свое просторное, забитое книгами жилище, которое он снимал у местного служителя церкви, и до первых петухов колдовал над произведениями русских и украинских авторов.
