— А откуда же им, партизанам, стало известно, когда и куда будут переправлять вас боши? — невольно вырвалось у ошеломленного рассказом Яна Стулки.
— Не ведам, пан сотник. Партизанские командиры нам об этом не докладывали, а мы не осмелились пока расспрашивать…
— Так вы что, в плену у них или как?
— Наоборот! Нам долго пришлось их уговаривать, чтобы приняли нас…
— Что?! Выходит, вы перешли на сторону партизан?
— А что же нам оставалось делать, пан сотник? Возвращаться в казарму, чтобы снова оказаться в гестаповских застенках, а потом — на виселице? Только в чем же мы виноваты? Что вместе со всеми краянами не учинили зверства на земле украинской?..
Заложив руки за спину, Стулка прошел из угла в угол по комнате, и Шмат заметил, как нервно подергивается у него левая щека.
— Сюда вы, надеюсь, пробрались тайком? — внезапно остановился он напротив надпоручика.
— Так точно.
— В казарме уже побывали? Кого-нибудь из земляков видели?
— Нет, к вам первому, пан сотник, я считал своим долгом явиться…
Стулка снова заходил по комнате:
— Пан надпоручик, а знаете, что велит мне сейчас сделать с вами служебный долг и честь офицера?
— Безусловно. Кто-нибудь другой на вашем месте без колебания арестовал бы меня и отправил в комендатуру. Но вы, именно вы, этого не сделаете!
— Вы так думаете?
— Уверен!
— Почему? — Стулка снова остановился напротив Шмата. — Только, ради бога, ни слова лести! Если можете, то только правду, святую правду!
Что мог ответить на это Ян? Он сам себе толком не в состоянии был объяснить, почему так уважает этого диковатого человека и доверяет ему. Доверяет, собственно, не имея на это весомых оснований, не зная его толком.
— Спрашиваете почему? Что ж, скажу, если хотите. Ибо очень хочу верить, что не у всех словаков под военным мундиром угас разум, умерла честь, испарились достоинство и совесть. Хочу верить: среди наших горемык горняков есть люди, способные видеть горизонты завтрашнего дня. А он у нас… Кому же, если не вам, Чеслав, под силу понять, что будущее у словаков печальное и безотрадное? Потому что мы сами себя исключили из рядов свободолюбивых братских народов и объединились с наиреакционнейшим, наиненавистнейшим режимом в мире, который объявил славянство низшей расой.
— Так вы хотите сказать, надпоручик, что один из наших нынешних доморощенных вождей говорил глупости, когда публично утверждал: «Никогда будущее словаков не было таким прекрасно лучезарным, как сегодня, когда мы встали рядом с немецким народом, возглавляемым фюрером, с которым мы совместно строим новый, самый совершенный мир»? — не скрывая иронии, спросил Стулка.
— Я сказал то, что хотел сказать. Ну, что касается всяких там утверждений и пророчеств наших «вождей»… Вообще для нас было бы счастьем, если бы они еще в колыбели онемели навсегда! Или, может, вы другого мнения?.. Наверное, мы прокляты богом и гневим народ, если на крутых поворотах истории судьба посылает нам каких-то придурковатых правителей. Ведь это же просто смешно, что мы никогда не умеем удержать общественного равновесия, нас всегда почему-то заносит на постылые обочины. То мы становимся шваброй в руках Габсбургов, заливая собственной кровью пожар кошутовского восстания, то черти нас вдруг несут по прихоти Гитлера в мировую бойню… Ну скажите, что мы потеряли на этой земле? Зачем сюда притащились? Разве нам была нужна война со славянскими братьями? Разве нам не хватало неба над синими Татрами? Или, может, мало было собственных лесов и пашниц?
Всегда равнодушный ко всему и скептичный, Стулка даже рот раскрыл от искреннего удивления. Он до сих пор считал бывшего горянина, молчаливого Шмата обыкновеннейшим служакой, интеллектуальным примитивом, которого только какие-то случайности вынесли на гребень общественной жизни, а выходит… Неужели он, такой опытный и разбирающийся в людях, ошибался в надпоручике столько месяцев?
— Скажите, Ян, — впервые за все время их знакомства обратился Стулка к надпоручику по имени, — вы не состоите членом партии коммунистов? Или, может, русские большевики так перевоспитали вас за несколько суток?
Надпоручик иронично улыбнулся, покачал головой:
— О боже, как мы иногда близоруки! Неужели непременно нужно быть коммунистом, чтобы иметь мужество смотреть правде в глаза? Если хотите, я по убеждениям в самом деле коммунист, хотя пока еще и не являюсь членом этой партии. Да и не только я! Каждый разумный человек легко может прийти к подобным выводам, если он честен.
Ответ был исчерпывающим. Однако Стулке, к его собственному превеликому удивлению, хотелось поговорить с этим так неожиданно открытым собеседником. И он спросил, умышленно провоцируя Шмата на откровенность:
— А не кажется ли вам, надпоручик, что за самостоятельность и свободу своего народа нужно дорого платить? Кровью и жизнью платить!
