Общество на эти условия охотно согласилось: отработка для крестьянина — дело испокон веков привычное, будничное. Ведь еще с деда-прадеда почему-то считалось: лучше неделю набивать себе мозоли, чем транжирить кровно заработанный рубль. И никто в Терпении не смекнул, какую выгоду будет иметь Дрочило оттого, что мальчишка, принятый им, будет пастушествовать. А на деле вышло так, что односельчане и пахали его ниву, и засевали, и пололи, и жали, и скошенное молотили, а он со своим самым старшим, Мироном, носился по ближним и дальним ярмаркам, что-то скупал, что-то перепродавал, туго набивая червонцами кошелек.
Несколько лет Иван проработал пастухом вместе с горбатым Павлушком, сбивая по утрам холодные росы да измеряя босыми пятками колючие пажити, страдая под холодными дождями и градобоями. Но все это проходило и забывалось, а вот обиды, людские насмешки и презрение отравленными жалами застревали в сердце… И ныли, ныли. Любой негодяй мог ведь бросить вслед, когда Иван гнал отару по улицам села: «байстрюк», «гнилой выродок». И только за то, что судьба столь жестоко обошлась с ним, лишив родных, что некому было за него заступиться. А какая в этом его вина?
Но все на свете, к счастью, имеет свой конец. Глубокой осенью двадцать восьмого закончились пастушеские труды Ивана, его походы за отарой овец. Закончились тогда, когда Пронь Дрочило, будучи на ярмарке на Слобожанщине, повстречался не то в Гадяче, не то в Ромнах со старым одноухим цыганом-кузнецом со странным именем Перуз, который спился до основания, отбился от своего табора и был привезен Пронем в Терпение. Доставил его сюда на своей бричке, как всегда, со скрытым намерением пригреть человека в трудную для него годину, выходить, а потом иметь от его умелых рук изрядную выгоду. Ибо что, в сущности, Перузу нужно? Ну, кое-какие харчи да по кружке первача три раза в день. А в Терпении для кузнеца непочатый край работы. Стоит лишь водкой приохотить Перуза к кузнечному делу — и всех в село можно зажать в кулак…
Вот такое, значит, дело решил провернуть сообразительный Дрочило. Единственная помеха возникла у него на пути, единственная забота сушила ему мозги: куда приткнуть Перуза, когда собственное жилище Проня уже трещало от добра? Нужно было возвести какую-нибудь кузницу, хотя бы из лебеды. Только когда же это строительство обходилось без известных затрат? Во что бы то ни стало строить — означало раскошеливаться, а для Проня легче было собственный зуб вырвать, чем выложить из кошелька червонец.
Спасибо Ивану-подпаску, подсказал хороший выход:
— А почему бы не устроить кузницу в хате покойного дядьки Оникея? Она ведь все равно разваливается на пустырище без дела…
«В самом деле, а почему бы и не пристроить там Перуза? Тем паче, если сам наследник Оникея предлагает такую услугу… И как я до этого не додумался!» — хлопнул себя по лбу с досады Пронь. А на следующий день, пока не охладело у Ивана желание отдать опустевший дом под кузницу, засучил рукава да и направился со всеми домочадцами на подворье покойного Потепухи. Общими силами прежде всего взяли в «лисицы» стены, укрепили дубовыми подпорками потолок, наполовину забили, а наполовину застеклили окна, смастерили из досок двери, а потом под надзором Перуза принялись наново перекладывать печь и дымоход, вкапывать возле будущего горна дубовый пенек под наковальню и кадушку для воды, сколачивать сусек для угля и полки вдоль стен. С неделю, считай, дневали и ночевали Дрочилы в Потепуховой халупе не приседая. А вскоре после покрова впервые за последние годы над нею взвился в синее небо сизый дымок и донесся оттуда веселый перезвон металла. Нацепив на грудь замусоленный фартук, Перуз принялся отрабатывать водку и даровые харчи. А чтобы он не скучал в одиночестве, чтобы не тратил зря времени на всякую черную работу, находчивый Пронь пристроил там помощником Ивана Потепушенко. Не сидеть же такому детине всю зиму без дела! Пускай потрется возле мастерового человека, глядишь, наберется ума-разума, да еще когда-нибудь, может, и сам выбьется в кузнецы…
Горько, безнадежно пил старый Перуз, но умел он и работать каторжно. Вот поднимется на рассвете в полубессознательном состоянии, распухший весь, подойдет к кадушке с водой, опустит туда налитую свинцом голову и держит ее, пока хоть малость не придет в себя. А затем вытрет дерюжкой свои щетинистые седые патлы и как станет к наковальне, то пока с молота семь потов не сойдет, не сдвинется с места. И тогда в его могучих, почерневших и огрубевших от неисчислимых ссадин и ожогов руках будто оживало железо. Выхваченное из огня, оно светилось будто от радостной встречи с добрым знакомым, сыпало искристым смехом, переливалось нежными переливами, напевало звонко и весело. Зачарованно смотрел Иван на работу Перуза и никак не мог понять, как это никчемный кусок раскаленной рессоры или какая-нибудь железка под обычными ударами превращается в разнообразнейшие вещи — сапу, засов, нож, подкову, копач. Он буквально ни на шаг не отходил от горна, стремясь ничего не пропустить.
