Положение генерала Вейгана было особенно унизительным. Он отправился в Варшаву, ожидая получить командование над польской армией. Ему, бывшему начальнику штаба у маршала Фоша, главнокомандующего победоносной армией Антанты, можно было простить, что он ожидал почета и уважения. Однако он встретил лишь унижение и обиды. Его первая встреча с Пилсудским 24 июля была провальной. На прямой вопрос Пилсудского: “Combien de divisions m 'apportez-vous?” (Сколько дивизий Вы мне предоставите?) он не смог ответить. У него не было ни одной дивизии. Он неудачно похвалил двух генералов, к которым Пилсудский относился предельно подозрительно - Юзефа Халлера, который заработал себе имя во Франции, и Довбора-Мусьницкого, который незадолго до этого отказался от службы. 27 июля он был назначен “советником” при польском Генштабе. Но отношения с Розвадовским сложились еще хуже, чем с Пилсудским. Он был окружен офицерами, смотревшими на него как на чужака, вмешивающегося в их дела, и сознательно разговаривающими по-польски, этим лишая его не только участия в своих дискуссиях, но даже и новостей с фронта. Его предложения по организации польской обороны систематически отвергались. В конце июля он предложил полякам держать позиции на Буге; через неделю он предложил чисто оборонительную диспозицию вдоль Вислы. Ни тот, ни другой план приняты не были. Он отмечал в своих мемуарах, что “la victoire etait polonaise, le plan polonais, l'armée polonaise” (“победа была польская, план польский, армия польская”).[277] Одним из его немногих достижений было то, что он сумел склонить поляков к внедрению системы письменных приказов взамен беспорядочной системы устных распоряжений. Особую помощь он оказал генералу Сикорскому, объяснив ему преимущества позиции на Вкре. Но в основном он чувствовал себя не на своем месте. Он, привыкший отдавать приказы, оказался среди людей, не имевших желания подчиняться, сторонник обороны в компании энтузиастов атакующей тактики. 18 августа, во время второй встречи с Пилсудским, он не услышал ничего о большой победе, а “вместо этого его побаловали еврейским анекдотом”. Его гордость “представителя Франции” была оскорблена, и он пригрозил отъездом. На самом деле, ему ничего и не оставалось, кроме как уехать. Сражение было выиграно; начались переговоры о перемирии; кризис миновал. Он посоветовал Д’Абернону и Жюссерану паковать багаж и уезжать, по возможности, с достоинством. Он был расстроен собственной неудачей и зол на поляков за неуважение к Антанте. 25 августа на вокзале в Варшаве в качестве утешения он был награжден медалью «Virtuti Militari»; 26-го в Кракове мэр и городской совет дали обед в его честь; 28-го в Париже его приветствовала толпа, заполнившая перрон Восточного вокзала, премьер Мильеран расцеловал его в обе щеки и вручил Большой крест Ордена почетного легиона. Он не мог понять, что происходит. Он стал первой, полностью растерявшейся жертвой и главным бенефициаром легенды о том, что это он, Вейган, является победителем в Варшавской битве.
Легенда о победе Вейгана является прекрасным примером принципа, что в истории менее важно то, что действительно произошло, чем то, во что хотят верить люди. Эта версия хорошо соответствовала предубеждениям жителей Западной Европы, которых всегда радовала победа союзников, и тешила убеждения коммунистов, которым хотелось, чтобы в каждой сказке действовал свой империалистический злодей. В нее по сей день верят повсеместно за пределами Польши. Ее принимали в течение сорока лет даже в академических кругах, пока ложь не была разоблачена.[278]
