Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности...Представьте себе путешественника, которому еще до наступления ночи надо проехать 2 станции; 4-5 часов езды на почтовых по шоссе — пустяки. Вот он уже на предпоследней станции. Но здесь плохие лошади или нет вовсе никаких, а дальше гористая местность, неисправная дорога, наступает глубокая ночь… Так под влиянием бесчисленных мелких обстоятельств, которых письменно излагать не стоит, на войне все снижается, и человек далеко отстает от намеченной цели...
Военная машина — армия и все что к ней относится, — в основе своей чрезвычайно проста, и потому кажется, что ею легко управлять. Но вспомним, что ни одна из ее частей не сделана из целого куска; все решительно составлено из отдельных индивидов, из которых каждый испытывает трение по всем направлениям.[272]
Тухачевский был именно таким путешественником. Все пошло не так на предпоследнем этапе операции. Радиосвязь рвалась, шифры перепутались, приказы терялись, обоз отстал, боеприпасы израсходованы, сроки сорваны. Он потерял контакт с Гаем, терял дни в спорах с Каменевым, не сумел наладить контакт с Будённым, разозлил Егорова и Сталина. Это накопившееся трение и является настоящим объяснением его неудачи под Варшавой.
Что касается польского успеха, стоит вспомнить другую максиму Клаузевица: "Трение" можно преодолеть, но только при помощи "железной силы воли". Между 5 и 12 августа польская армия успешно осуществила план перегруппировки даже большей сложности, чем предпринятый Советами. Была масса случаев трения, между Сикорским и Халлером, между Розвадовским и Вейганом. Но недоразумения и раздоры были сведены к минимуму, благодаря “железной воле” Пилсудского, архитектора и вершителя победы.
Вопреки упорным слухам, правительства союзников и их высшие представители не играли никакой роли в Варшавской битве. Дипломаты стран Антанты в Польше провели эту неделю в глубоком замешательстве, в спорах между собой, в несогласии как со своими правительствами, так и с правительством, при котором они были аккредитованы. Британский посол Румбольд, который в течение долгого времени держался мнения, что “большевики насмехаются над Антантой, которая проглотила больше оскорблений, чем это можно позволить, и поэтому должна объявить войну”,[273] однако старательно следовал противоположным инструкциям Ллойд Джорджа, вплоть до 10 августа, когда они были полностью отменены. Три параграфа ключевой телеграммы Ллойд Джорджа с предварительными условиями Льва Каменева по перемирию пришли в Варшаву неверно зашифрованными, и прошло восемь дней, прежде чем появилась возможность их прочесть.[274] За это время Румбольд получил другой, измененный список условий перемирия от Каменева, через итальянского посла Томассини, который оказался неточен; а также получил от французского посла Парафье заверения, что Мильеран согласен с Ллойд Джорджем, что оказалось неправдой. Нетрудно понять его недипломатичный, но честный всплеск эмоций в письме к жене: “Я не знаю, кто мне больше наприятен, поляки, большевики или Ллойд Джордж”.[275] Ситуация оставалась неясной до 18 августа, когда дипломаты ясно поняли, что условия Каменева были ложными, что Ллойд Джордж больше не поддерживает их, что польское правительство больше не нуждается в советах союзников, и что между Парижем и Лондоном больше нет согласия. Дела у Межсоюзнической миссии шли не лучше. Гражданские ее члены, Д’Абернон и Жюссеран слали потоки обращений с просьбой о помощи Польше. 4 августа Д’Абернон предлагал, чтобы Антанта объявила войну; 6 августа он настаивал, что отправка экспедиционного корпуса из шести пехотных и двух кавалерийских дивизий является наименьшим возможным вкладом, соответствующим интересам, чести и обещаниям Союзных держав.[276] Все эти обращения игнорировались. Военные члены комиссии были беспомощны. Им нечего делать, кроме как совершать инспекционные поездки на фронт. Генералы Картон де Виарт и Рэдклифф находились в Брестской крепости, когда 1 августа она подверглась неожиданному штурму, и успели покинуть ее в последний момент. В другой раз, совершая поездку по ничейной полосе под Модлином, они встретили группу казаков, методично перерезавших телеграфные провода, и попали под обстрел со стороны польского разъезда, принявшего их за большевистских комиссаров.
