“Это Буденный, а я Ворошилов”.
Солдат оторопел. Моргая глазами, он глядел на людей, о которых ему, видно, наговорили много страшного”.[267]
Вечером Будённый получил повторный приказ от Тухачевского, в котором содержались новости о польском контрнаступлении. Будённый оставался при своем мнении. Он мог освободиться, только уничтожив противника, с которым сражался в данное время. Он запросил у Тухачевского новый приказ. Но в шесть утра пришло еще одно повторение приказа Тухачевского, без всяких изменений. Теперь никаких сомнений не было. Нового начальника Будённого не заботило нынешнее положение Конармии. Протестовать не было смысла. В полдень 20 августа Конармия прекратила осаду Львова, чьи шпили уже были видны, и защитники которого теперь могли совершить ответные вылазки. Она отправилась к неведомым прелестям Устилуга-Владимира. “Чертов праздник” Ворошилова обернулся польской фиестой (см. карту на рис. 11)
Роль Сталина в этом раздоре трудно определить. Он не был человеком, любящим распространяться о своих мотивах, и был достаточно предусмотрительным, чтобы обеспечить все свои поступки разумными аргументами. Список его предыдущих случаев неподчинения в 1918 и 1919 годах, несомненно, ставит его под подозрение, и есть несомненные доказательства того, что он отнесся с неодобрением к плану Политбюро. 4 августа, когда Ленин проинформировал его о предложенном разделении Юго-Западного фронта, он телеграфировал: “Не следовало бы Политбюро заниматься такими пустяками", на что получил короткий ответ: “Объясните Ваши мотивы”.[268] Очевидно, что его основным мотивом было держать рядом своих друзей. Он настаивал, чтобы в создаваемое Южное командование целиком вошел штаб Юго-Западного фронта, что значительно упрощало административные вопросы. Он выдвинул ряд технических возражений относительно немедленного перевода армий, и эти возражения оказались весьма верными. Он отказался подписывать приказ Каменева №4774/1052 от 13 августа, но и не отменил его, как он поступил в известном случае в Царицыне в 1918-м с приказом Троцкого. Когда приказ был уже отдан, он не сделал ничего для предотвращения его исполнения, и не пытался повлиять на действия Будённого. Настоящей загадкой остается вопрос, для чего Сталин приказал Конармии осаждать Львов, точно зная, что она должна быть переведена на западное направление. Это было в его праве, как политкомиссара командования фронта, но это явно не был жест сотрудничества. Сделал ли он это назло Тухачевскому, как утверждал Троцкий, и что было позднее повторено некоторыми советскими комментаторами?[269] Или он хотел славы? Хотел ли он втянуть Конармию в бои, из которых никакой каменевский приказ не смог бы ее отозвать? Или речь шла об обычном оперативном приказе? Ответ полностью зависит от взглядов решающего этот вопрос человека. Можно лишь с определенностью сказать, что Сталин с глубоким недоверием отнесся к идее перегруппировки, и что его сомнения основывались на убедительных военных доводах; он действительно не сделал ничего, чтобы помочь в данной ситуации, но его нельзя обвинить и в неподчинении.
На закрытом слушании по этому вопросу в марте 1921 года Сталин явно очистил себя от обвинений со стороны Троцкого с помощью весьма интересного замечания. Он сказал, что Смилга, находившийся на аналогичной должности на Западном фронте, “пообещал” взять Варшаву к определенной дате и подвел, чем и разрушил планы взаимодействия между двумя фронтами[270]. Он явно преувеличивал, на самом деле такого “обещания” не было. Но была назначена целевая дата падения Варшавы - 12 августа. И весьма возможно, что Сталин 12 августа послал Конармию на Львов, поскольку знал, что к этому времени, по-видимому, в ней нет нужды в Варшавской операции. Его аргументация, относительно дат и сроков касается самой сути спора. На второй неделе августа Красная Армия вышла из графика на обоих фронтах; она не предчувствовала катастрофы, к которой это опоздание должно было привести. Когда же катастрофа случилась, каждый стал сваливать вину на другого. Троцкий обвинял Сталина, Сталин винил Смилгу, Тухачевский Будённого, а Ворошилов Тухачевского. И каждый мог обвинять Каменева, на котором, как на главнокомандующем, лежала основная ответственность. Ленин осознавал слабость Главного Командования. 14 августа он записал:
Главком не смеет нервничать… Варшаву надо взять ...
Говорить об ускорении перемирия, когда неприятель наступает, — идиотизм.
Раз поляки перешли по всей линии в наступление, надо не хныкать … Надо обдумать контрход.[271]
Ленин знал правду, но как и все остальные, он опоздал с тем, чтобы что-либо исправить.
Разногласия в советском командовании представляют собой классическую иллюстрацию принципа "трения" Клаузевица:
