Вильно был взят не взбунтовавшимися белогвардейцами, а регулярными польскими войсками. Тов. Уншлихт, Нарком военных дел Лит-Бела и председатель губревкома тов. Расикас вынуждены были действовать самостоятельно. Благодаря их усилиям была послано военное подразделение для разведки, но оно было вынуждено отступить перед превосходящими силами. Мы создали сводный отряд, который должен был выступить утром 19 апреля. В тот же день было решено мобилизовать членов профсоюза, коммунистов и социалистов, комсомольцев, но все это уже было поздно.(...)
Действительно, отсутствие сильной советской власти, опирающейся на широкие рабочие массы позволило легионерам так быстро захватить Вильно. Утверждение об отсутствии Чека и вовсе наивно. (...) Чрезвычайная комиссия, орган по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией, в Вильно была, и нельзя утверждать, что она сидела без работы.
Главной причиной всех этих недостатков является отсутствие твердой опоры для политической работы. Здесь очень мало промышленных рабочих и они представлены мешаниной разных национальностей. Сельскохозяйственные работники слишком широко разбросаны.
Наше положение еще больше ухудшалось из-за тяжелой ситуации с продовольствием, что обрекало беднейшие слои населения Вильно на голодную смерть. Не испытав на собственной шкуре всех благ польской и литовской “независимости”, они могли мечтать о ней, как о спасении…”[29]
Хотя Мицкевич-Капсукас имел основания преувеличивать свои трудности, его искреннее изложение едва ли нуждается в комментариях. Оно показывает, как грубо Советы промахнулись в Вильно, как мало они имели сторонников, как они были непоследовательны, и какого уровня достигла деморализация тогдашней Красной Армии. Мясников был отстранен от должности, Мицкевич-Капсукас и его правительство эвакуировались в Минск.
Ленин был разгневан. Ранее он внимательно следил за развитием ситуации в Вильно. Еще в декабре 1918 г. он телеграфировал в штаб Западной армии, приказывая “
Если “Воззвание” Пилсудского представляло теорию и долговременные планы польской оккупации, то армия показала непосредственную практику. Всякий подозревавшийся в сотрудничестве с Лит-Белом был арестован. Наиболее важные из плененных большевиков, такие, как Станислав Берсон, поляк, бывший наркомом национальностей в Западной области, а затем наркомом Госконтроля Лит-Бела, были расстреляны.
Польские жители Вильно в целом были довольны. Они организовали собственный городской совет и, после векового перерыва, польский университет. Их политики планировали создание сепаратного Литовского государства, близко связанного с Польшей, по образу средневековой польско-литовской Речи Посполитой. Польский Сейм Литвы и Белоруссии, собрание представителей, незамедлительно послал своих делегатов на Мирную конференцию в Париж, рассчитывая на признание.
Даже еврейское население, которое было единственной, кроме поляков, значимой общиной в Вильно, приветствовало польскую оккупацию. Исаак Коэн, британский сионист, который не был другом Польши, и чьи статьи в “Таймс” ранее начинались с обвинений в “польских погромах”, позже признал, что виленское еврейство было радо уходу большевиков. Еврейская община была крайне религиозна и консервативна. Хотя значительное количество молодых евреев и присоединилось к большевикам, они поплатились за это отречением от них со стороны семьи и всей общины. Жители гетто были напуганы большевистским атеизмом, доктриной классовой борьбы, и программой русификации, по которой русский язык навязывался в городе, в котором практически не было русских жителей.[32]
