Тактика советской мирной пропаганды основывалась на глубоком убеждении, что правительства Антанты подталкивают сопротивляющегося Пилсудского на тропу войны, и никак иначе. Это убеждение задокументировано не только в советской пропаганде, но также и в частных письмах, например, Мархлевского. Это убеждение полностью игнорировало радикальные изменения в политике союзников, которые предпринял Ллойд Джордж. Советские ноты тщательно избегали любых личных выпадов в отношении Пилсудского. Они были нацелены на дискредитацию тех элементов в польской политической сфере, которые были связаны с Антантой, в частности, национал-демократов и дать Пилсудскому свободу в заключении мира при поддержке мнения общественности, в особенности радикальной. Эта тактика была полностью ошибочной. Именно Пилсудский, непонятый большевистскими лидерами, следящий больше за действиями неприятельских генералов, чем за словами дипломатов, подталкивал неохотных союзников к войне.
Польские историки традиционно объясняют советскую двойную политику в терминах природной “большевистской агрессивности”. Но ее также легко объяснить вполне реальными страхами большевиков. Их реакции были обусловлены двумя годами блокады и угроз. На них нападали так часто, что они рефлекторно сразу принимали оборонительную стойку. Их военачальники реагировали наигранной бравадой, а их дипломаты вычурной смесью благоразумия и наглости. Это были укоренившиеся большевистские защитные механизмы.
Эффект, оказанный советской мирной кампанией на польскую политику, был прямо противоположен ее целям. Вместо сближения Пилсудского с левыми, она подтолкнула Пилсудского в объятия национал-демократов. Советские заявления сопровождались в Польше волной забастовок, организованных коммунистами и шумной кампанией за мир, проводившейся социалистами. Разочаровавшиеся левые обратились против правительства. Было похоже, что местные попутчики большевиков обирались совершить в республике переворот. Пилсудскому ничего не оставалось, кроме как подавлять забастовки, игнорировать социалистов, и терпеть похвалы от партии, вовсе не разделявшей его действительных устремлений.
Весной 1920 года перед Пилсудским стояла острая дилемма. Он был далек от уверенности, что его армия выстоит, если война продолжится; у него не было никаких иллюзий о ее судьбе, если Красная Армия ударит первой. Ему нелегко было заключить мир, поскольку мир был бы расценен, как уступка забастовщикам; ему нелегко было начать войну, не заручившись согласием союзников. Ненавидел он и угрозу войной под аккомпанемент рассуждений о мире. Вот что он сказал корреспонденту
“К сожалению, мое впечатление от поведения большевиков состоит в том, что речь не идет о мире. Если кто-то приставляет мне нож к горлу, я испытываю неприятные чувства. Я не тот человек, с которым можно разговаривать таким образом.
Я знаю, что большевики концентрируют крупные силы на нашем фронте. Они совершают ошибку, думая, что они могут испугать нас и представить нам ультиматум. Наша армия готова”.[83]
Его природный бойцовский инстинкт подсказывал ему, что нужно отвоевать себе выход из невыносимого положения. Путь чести означал сражение и смерть в бою. В военных вопросах Пилсудский разбирался лучше, чем в политических, и он знал, что Красной Армии хватит восьми недель, чтобы мобилизовать превосходящие силы. В какой-то момент, в феврале или в марте, он сделал внутренний выбор в пользу предупреждающей атаки, которую он так долго обдумывал. Но он сомневался и размышлял. Готовясь к войне, он продолжал разговоры о мире, находясь в таком же состоянии нерешительности, которое владело советским руководством в прошлые месяцы.
