Юй Сысину и раньше нравилось печенье Юй Цинсю, нравились ее стихи, а сейчас его восхитило в ней еще кое-что – ее самостоятельность и жизненная сила после утраты близких, эти качества проявились уже в том, как она глубокой ночью занялась выпечкой. После введения блокады правительство, чтобы облегчить эпидемическую нагрузку на тюрьмы, отобрало заключенных с легкими преступлениями и отпустило их раньше срока. Юй Сысин воспользовался этим и вернул свободу Чжоу Яотину. Правитель округа подумал, что пусть даже Чжоу Яотин действительно изнасиловал японку в аптеке «Пуцзи», но, после огромных жертв, понесенных семьей Чжоу в борьбе с чумой, держать эту паршивую овцу и дальше в заключении было слишком жестоко.
Стряпня Юй Цинсю и водка из винокурни семьи Фу добавили светлых красок в эту чернильно-темную ночь. Юй Сысин и У Ляньдэ сидели в кабинете и поднимали рюмки вплоть до рассвета и только тогда разошлись. Улегшись в постель, Юй Сысин услышал пение птиц за окном, накинул одежду, выглянул наружу и обнаружил на ветках шиповника стайку нахохлившихся воробьев. Те топтались на ветках, отчего ветки раскачивались, а с ними раскачивалось и занимающееся утро. Стайка воробьев напоминала рано распустившиеся цветы шиповника.
Проспавшая полгода зима к Празднику чистого света[59] наконец глубоко зевнула и проснулась. Накопившийся на крышах снег начал таять, висевшие под карнизами сосульки, хотя и отличались по длине и толщине, все походили на спирали и были одинаково прозрачными. Если карниз уподобить рту, то сосульки будут его блестящими белыми зубами. Однако в этот сезон этим зубам мало что доставалось, ведь травка на солнечных склонах едва прорезалась, побеги вязов только-только размягчели, им оставалось жевать лишь ветер. К счастью, ветер был вкусный, не сухой, холодный и терпкий, а нежный, мягкий и теплый.
С того дня как число умерших впервые сравнялось с нулем, в Фуцзядяне больше никто не погиб от чумы. К третьей декаде марта даже людей с подозрением на чуму и то не осталось, и У Ляньдэ отдал приказ снять блокаду Фуцзядяня. Врачи, приехавшие на помощь из Тяньцзиня, и армейские сухопутные части, направленные из Чанчуня, выполнили свои задачи по борьбе с эпидемией и постепенно покидали Харбин. Были сняты посты на дорогах, ликвидированы пункты раздачи дров и риса, красный, белый, синий и желтый районы вновь слились воедино. Если спросить, а какого цвета был этот единый район? – ответ был бы: зеленый, ведь весна потихоньку подавала голос, и когда этот голос зазвучал во всю мощь, то Фуцзядянь предстал в зеленом наряде.
На улицах восставшего из мертвых Фуцзядяна вновь закипела жизнь. Из печных труб торговых лавок струился дым. Императорский двор был весьма доволен работой У Ляньдэ по борьбе с эпидемией и поддержал проведение в Мукдене международного конгресса по изучению чумы.
Когда в начале апреля У Ляньдэ отправился на конгресс в Мукден, он получил письмо от своей жены, в котором та сообщала, что их младший сын Чанмин по ошибке выпил грязное молоко и безвременно почил. Похоже, что в тот зимний день сон не обманул его и Чанмин действительно обратился в масло для неугасимой лампады. Врач с дрожью в руках сложил письмо и подумал, что когда он откроет дверь своего дома, то одного лучика там уже не увидит, и на его глаза навернулись слезы.
В день поминовения усопших на загородном кладбище Фуцзядяня мерцали языки пламени, разлетался бумажный пепел, всюду раздавался плач. Уцелевшие, но потерявшие близких люди накупили жертвенной бумаги и пришли поминать умерших. У кремированных не было своих могил, родным казалось, будто эти покойники просто пропали без вести и в один прекрасный день вновь объявятся. Поэтому все собрались вокруг одного костра, ветерок колыхал их одежды, зола скользила по лицам, огонь обжигал пальцы, все это считалось свидетельством явления мертвых для встречи с родственниками.
«Чего ты хватаешь меня за подол, если там нашел кого лучше меня, то сватайся. Я ведь и родить тебе не могу, не за чем тебе за меня цепляться». Эти слова принадлежали толстухе. После смерти мужа она с каждым днем все худела и худела, словно покойный муж тайно высасывал у нее все соки.
«Ты хочешь сжечь мне руку, чтобы я больше не работал на повозке? Так не пойдет, мне этим предстоит кормиться. Ты там хорошенько присматривай за Цзибао, а я здесь буду за тебя растить Цзиин». Это Ван Чуньшэнь обратился к Цзинь Лань.
Юй Цинсю вместе с дочкой тоже пришли сжигать жертвенную бумагу. Однако она не могла стать у костра на колени, как другие люди. У нее был такой большой живот, что опуститься на землю у нее никак не получалось, пришлось стоять и длинной палкой шерудить бумагу, облизываемую языками огня. Другие женщины заливались плачем, но Юй Цинсю сохраняла необычное спокойствие. Лишь когда догорела бумага, она промолвила, глядя на заполонившие воздух хлопья пепла: «Зимой падал белый снег, весной пошел черный снег».