Говорят, самые важные события жизни проплывают мимо незамеченными, невидимками, словно рыба в течении реки. В моменте ты их не замечаешь, потому что слишком занят их проживанием. Но я думаю, это ложь. Я всегда подмечаю миг, когда проживаемый день возвысится над обыденностью прожитых событий и будет ли в этом чья-то значительная роль. Наверное, это что-то обо мне говорит, ведь я никогда не была особо хороша в «проживании». Сомневаюсь, что вообще когда-либо погружалась во что-то с головой. Тело в течении, это так, но голова всегда приподнята над водой. Я всегда осматриваю себя сверху вниз, наблюдаю, как шевелятся ноги, а вокруг плавают рыбки и водоросли.
Смысл в том, что, проснувшись двадцать четвертого июня, я понимала, что на следующих двух сутках я бы точно задержалась, перелистывая в будущем тяжелый альбом воспоминаний. В будущем мои монахи-иллюминаты украсили бы страницы этих дней либо позолоченными ангелами, либо жуткими бесами из средневековых манускриптов. Я просто еще не решила.
С утра я, как обычно, отправилась бегать в Темпельхофер-Фельд. В окнах терминала аэропорта имени Альберта Шпеера отражалось восходящее солнце. Когда я приехала, оно все еще представляло четкий красный диск, но после первого круга уже вовсю сияло, расплываясь в небе.
После пробежки я всегда чувствую очищение. Как будто с дыханием и потом из меня выходит все нечистое. Не знаю, откуда возник этот пунктик на внутренней чистоте. В моей семье не было строгой сексуальной морали. Короче, если мой пунктик касался чистоты в «христианском» понимании, то все хорошо. Я ведь жила практически как монашка, только без элементов сожительства в монастырской общине.
Меня беспокоит чистота скорее… с клинической точки зрения. Это связано с тем, что я чувствую себя мерзкой, грязной, как будто сознание и тело начали разлагаться. Такое чувство, что хочется выстирать все внутренние органы и мозг с отбеливателем. Однажды я сказала это психологу, и она так взбодрилась, что начала рассуждать о том, что у меня есть детская травма, которую я много лет подавляю[28]. Она сказала, что в моем подсознании цветет махровым цветом что-то темное и ужасное. Затем постаралась вытащить это что-то гипнозом, но ничего не нашла.
Мне просто не нравится думать, что нечто вне моего тела проникнет в меня без открытого на то согласия – не важно, еда это, таблетки или сперма. Страх распространяется и в обратную сторону. Я очень боюсь потерять много крови или что из меня каким-то образом выпадет орган. Пока у меня еще были месячные, я каждый раз тряслась, что откроется сильное кровотечение. В некотором роде мое сознание словно играет роль безумного пограничника, только у них обычно пистолеты, дубинки и ищейки, а у меня – бег, ограничение калорий и чистящие средства.
А еще я таможенник-пофигист из тех, кто всегда является на службу в грязной и мятой форме, засыпает на посту и пропускает через границу тонны кокаина. Я то и дело прокалываюсь и теряю контроль над собой: не чищу сливное отверстие, и там скапливаются волосы, не мою руки после метро и, что самое постыдное, обжираюсь овсяными хлопьями посреди ночи, в свете луны. Частенько, проснувшись в квартире Э.Г. после таких вот «полуночных гулянок», я даже взглянуть себя заставить не могла на горы чашек с кашей, ложек, измазанных кокосовым маслом и кварком, пустых пакетов из-под сахара. Лишь после пробежки и душа я чувствовала себя в расчете и принималась за тщательную уборку, проветривала квартиру и зажигала благовония. Эти уборки были полны оптимизма, как будто после них все будет по-другому.
После пробежки все ноги оказались в пыли. Я решила помыть их, и грязь побежала по ним, как карамель. Большие пальцы обеих ног были все истерзаны долгими забегами, и ногти начали отходить. Еще меня смущало, что сильно выпадают волосы. Во время расчесывания с кондиционером на расческе оставались густые клоки. Я туго скручивала полотенце вокруг головы и втирала кокосовое масло в болезненные раны на груди, натертые до крови спортивным топом. Натирание кокосовым маслом напоминало елеосвящение. Это была одна из самых приятных вещей в уходе за собой. Я открыла окно, занавеска затрепетала на легком ветру. Я принялась сушить волосы, и именно в ту пятницу это отняло уйму времени, я проходилась по ним пальцами, как мама-обезьянка, ухаживающая за детенышем. Затем оделась и в общем и целом смотрелась вполне ничего. На мне была блестящая блузка, создававшая иллюзию, будто под ней ничего нет. Дезодорант, тональник, пудра, тушь. Мы с Хансом договорились встретиться где-то в половине девятого вечера, и я вышла сильно заранее, зашла по дороге в шпэти за коричной жвачкой, которую нервно прожевала и выплюнула в наземке по пути к «Осткройц». Оглядываясь назад, я почти с ностальгией вспоминаю, какой была тогда: невинная овечка в мире, полном враждебности, но слепая к этому, просто идущая вперед, глядя в будущее и то, что ей в нем уготовано, волнующаяся перед свиданием и гадающая, сочтет ли ее спутник красивой.
