— Дим, — голос чуть хрипловатый, да и глуше выходит, чем обычно. Тишина лишь сильнее обволакивает. — Дим? — теперь прислушиваюсь к пустоте номера. К редким звукам в коридоре, на улице.
Неужели как ушёл, так больше не возвращался?
Страх вгрызается в сердце. Кое-как заставляю себя встать. На улице уже светло. В комнате беспорядок. От воспоминаний, что вчера сама по столу ползла, а потом Дима говорил и делал…
Боже! Опять в жар от того бесстыдства бросает.
И на стол глядеть стыдно. Бедный оскверненный.
Хорошо зрение плохое… Близоруко обшариваю номер взглядом и удручённо плетусь умываться. Потом, завернувшись в полотенце, брожу по комнатке, пока не натыкаюсь на пакет возле кресла.
Точно! Дима же вчера одежду купил. Не рассматривала, но вроде футболку, джинсы, нижнее белье простенькое заметила, пока торопливо ворошила содержимое на предмет — немедленно скушать.
Так и есть. Выуживаю джинсы, футболку, мелочёвку, но очень нужную, а внизу пакета даже обувь обнаруживаю!
Пакет с документами и ценными вещами, которые Дима из дома забрал, ещё вчера нашла. А вот за вещи отдельное спасибо! А ещё приятной находкой становится футляр с очками.
Новыми.
Надеваю, аккуратно дужки заправив за уши.
Виталина права! Дима действительно знает тяжесть моего зрения.
Приятно, когда дорогой тебе человек в курсе таких незначительных подробностей. Даже улыбку вызывает и тепло в теле.
Облачаюсь в обновки.
Мда, Дима меня вдоль и поперёк изучил.
Боже!!!
Опять краснею. Неужели теперь всегда буду заливаться краской и любую фразу проецировать на интимность?
Да что же такое?! От досады чуть не скулю. Внизу живота огонь разгорается, словно включается кнопочка «желание». Это невыносимо. Уже очень надеялась, получив успокоительное, смириться, но только хуже получилось.
Вкусив раз, разыгрывается нешуточный аппетит. Становлюсь сексуально зависимой.
Смущённо прикладываю руки к щекам. Горят! Чёрт! Не думала, что озабоченность — порок каждого живого существа!
Я была уверена — уж кто-кто, а я достаточно спокойна и холодна для такого.
Дима во всём виноват! Он не человек. БЕС! Этим оправдывается моё заболевание. Я одержимая.
Одержимая БЕСОМ!
Мысль обрывается — глазами натыкаюсь на лист бумаги. На столе. Ступаю ближе. По коже морозец бежит, в ногах тяжесть.
Записка. Почерк мелкий. Буквы ровные, но без прописи. Удивительная ровность, стройность ряда. Округлости, ярко выраженные заглавные.
В наше время не пишут от руки. Тем более, когда грамматика и пунктуация хромает, а Дима… написал. Пробегаю взглядом по строчкам.
Глаза наводняются слезами:
«Не ищи меня, мелкая, но и не беги отсюда. Верь, как верила до сих пор. За тобой придут. Будь готова. И не бойся. Эти люди от меня. Делай, что велят, и тогда у тебя будет шанс на спасение».
«Прости меня», — зачеркнуто. И вновь написано.
«За всё…»
Опустошенно сажусь на стол. Прочитав записку несколько раз, комкаю. Лбом утыкаюсь в столешницу. Это конец! Я читала между строк. И мне хватило единственной: «Он не вернётся!»
Бес знает, что не придёт…
Бес
Ночью проворачиваем липовое убийство Селиванова. Он на земле, в кровище, с гримом на лице и теле. Рядом повреждённая машина. Фоткаю с разных ракурсов, и пока другая группа документирует, протоколирует, меня снаряжают для следующей махинации.
С Рашитовым встречаюсь под утро.
Он просит обождать. Настаиваю, ведь мне нужно спешить.
Он нехотя соглашается на встречу. Качу к нему, другая окраина города, целый квартал под жильё его свояков уже выкуплен.
У Максата огромный особняк, обложенный кирпичом. Три этажа, высокий металлический забор, ставни, камеры, собаки на территории.
Меня обыскивают на оружие — ствол забирают.
Показываю фотки. Он упирается, что фотки можно и отредактировать, тогда прошу свой ствол. Рашитов чуть медлит, но дозволяет, перед этим его парень освобождает карман от патронов, и пустышку мне протягивает.
— Нюхай, — чуть ли не внос Максату. Его шакалы тотчас ощериваются и в меня устремляется с десяток стволов. Снисходительно мотаю головой, что с идиотов взять?
— Знаешь, как пахнет только стрелявшее оружие? — не вызов, но такие мелочи обязан знать каждый уважающий себя представитель нашего мира. Тем более у власти.
Толстяк дланью повелительно машет и его шакалы мгновенно убирают «пушки».
— Знать конечно. Но согласиться, Бес, и это можно подстроить.
— Тогда что ты от меня хочешь? Ты просил — я снял… По ящику ничего не передавали.
— А я тут причём? Предлагаешь с заявлением на местный телеканал заявиться?
— Не нервничай, — кивает Максат. — Побудь гостем дорогим. Посиди немного. Покушай. А как только новость мелькнёт, сразу домой и поедешь.
— Не, нахер. — отмахиваюсь. — Сам тогда с боссом говори. У меня неприятности в городе. Сегодня похороны хороших парней. Я помочь должен.
— А мне сказали, что ты не в курсе, — прищуром и без того небольших глаза сканирует Рашитов.
— Так и не знал, — я не из пугливых, — ночью позвонили… поэтому и закругляться решил. К Пастору нужно. Порешить, что делать дальше.
— И моё дело…
— Набери его, уточни что делать — скажет сидеть — посидим, а нет… я погнал!
