Ваха встал и легкой походкой вышел из ресторана. Счастливый человек! У него нет таких проблем. А тут — сто тысяч! И даже больше. И главное, родные его хотят из Москвы отправить. Домой, на Кавказ. Нет, туда ему совсем не хочется. То есть… Нет, не хочется. Если бы они ему сами сказали, что, мол, родственник, так и так, есть проблемы, нужно сделать так и так, потому что это всем нам нужно, всему роду, то тогда — какие могут быть разговоры! Он с младенчества знал, что родня — это все. Без родни никуда. Но разве это родня, если они начинают за его спиной с другими говорить о нем? Судьбу его решают. Отправляют назад, в нищету. А сами миллионами ворочают.
Внезапно его как током ударило.
Миллионы!
Это то, про что Ваха говорил. Не сотни тысяч, а больше. Больше!
Он выпил коньяку, смывая им нахлынувшее наваждение. Деньги, очень много денег. Пусть они не сразу будут в аккуратных пачках, перехлестнутых ровными банковскими бумажками. Пусть вначале они будут в виде пакетиков с белым порошком. Много пакетиков. Больших полукилограммовых пакетов, плотно заклеенных широкой липкой лентой, которые можно легко расфасовать на маленькие пакетики. Или продать так, оптом. У Вахи должны быть люди, готовые это купить. Эх, зря он так рано ушел. Дела у него какие-то появились…
Он заказал еще коньяк.
Нет, он просто сошел с ума. Это же его родня. Они приняли его, спрятали, крышу дали над головой. А теперь вот в Москву отправили. Не домой отослали, не выгнали, а сюда, к друзьям, определили. То есть поступили по-родственному.
С коньяком думалось легче. Он плотно поел, без интереса поглядывая на редких посетителей.
Те деньги, какие он привез с собой в Москву, потихоньку таяли. Еще хватит пожить, но надолго ли? По его подсчетам, на пару недель той жизни, что ему так нравится. А дальше нужно решать. Ваха ему довольно внятно намекнул, что жить за его счет не удастся. Это, в общем, понятно. Хотя…
Нет, он не может вот так все решить. С ходу. Один. Мало ли что говорит Ваха. Может, он что-то просто не понял. Не разобрался. Атби должен сам поговорить с родней. Сам все выяснить. Если они хотят его предать, бросить, то он должен это сам услышать. Вопрос слишком серьезный, для того чтобы решать его с ходу и с чужих слов. Даже со слов Вахи, не верить которому нет оснований.
Он бросил деньги на стол и, не дожидаясь официантки, которая направлялась к нему с другой стороны зала, поднялся. Он, кажется, нашел решение. Простое — как горох. Но сейчас, когда он выпил, не хотел форсировать события, не хотел начинать действовать.
Атби вернулся в квартиру и лег, пытаясь заснуть, но максимум, чего удалось добиться, это иногда погружаться в беспамятство, заполненное какими-то смутными полуснами-полувоспоминаниями, а потом выныривать в залитую солнечным светом комнату, который проникал сквозь его смеженные веки. Но он лежал и ждал, терпеливо ждал, когда придет Ваха и поможет ему осуществить то, что он придумал. Когда спать уже не было сил, он лег на спину и, глядя в потолок, заново обдумывал свой план и строил предположения о том, как будут развиваться события в том или ином случае.
Олег сидел за столом в чистенькой, ухоженной кухоньке и с аппетитом ел картошку. Витька нажарил целую сковороду, и они, выпив по рюмке водки, молча ели, только с любопытством посматривая друг на друга. До этого они успели только перекинуться несколькими фразами о том, как Олегу удалось оторваться от хвоста, а после этого брат потащил его в кухню — откуда доносился умопомрачительный запах жаренной на сале картошки, от которого в желудке Олега неприятно засосало. После того как он перекусил на вокзале, за весь день у него во рту маковой росинки не было. И, как это ни странно, за все это время он про еду ни разу не вспомнил. Сказался, наверное, азарт погони, точнее ухода от нее. Ну и, конечно, шок от встречи с Витькой. В какой-то момент ему даже стало казаться, что встреча эта ему привиделась с пьяных глаз. Или попался просто похожий на Витьку мужик, который его тоже с кем-то спутал. В общем, ему было, о чем думать и в чем сомневаться, и эти мысли совершенно вытеснили воспоминания о еде. Да еще и от топтунов пришлось отрываться, стараясь обставить это так, чтобы его отрыв был похож на случайность, и при этом не нервничать и не дергаться, хотя были моменты, когда хотелось подхватиться и рвануть подальше и побыстрее, пользуясь многолюдьем рынка.
Теперь же, когда он снова видел брата — живого, во плоти, ничуть не похожего на мираж или видение, порожденное воспаленным воображением, а в придачу большую тарелку с дымящейся картошкой и миску с солеными огурчиками, он вспомнил про ставший уже хроническим болезненный голод. Он азартно ел, не сдерживаясь, набивая полный рот, и часто смотрел на Витьку, поглядывающего на него с ласковой усмешечкой. Ел он мало и больше следил за тем, чтобы тарелка младшенького не пустовала.
— Здорово ты оголодал. Перенервничал, а?
