Теперь, по возвращении домой, Олег снова оказывался один на один с проблемами, от которых уехал несколько лет назад. Уехал без желания и только по настоянию командира, даже по просьбе, высказанной так, что отказаться было нельзя. Отказ означал почти предательство — он был одним из самых опытных бойцов отряда и, несмотря на свой возраст, до сих пор неженатым. Так что формально разумных причин для отказа от командировки у него не было, а предложение поехать — почти официальное признание заслуг. Тогда Плещеев открытым текстом ему сказал, что все кандидатуры согласованы с местным и даже московским начальством.
Из Москвы до родного города он доехал на дневной, полупустой электричке. Сейчас перед ним встало такое количество больших и маленьких проблем, что не ясно, с какой начинать. Сначала нужно попасть домой. Помыться, переодеться. Ключей от квартиры у него, конечно, не было. Из тех вещей, с которыми он приехал в Чечню, у него остались только форменные ботинки и стираные-перестиранные трусы с дырками; хорошо еще, что с собой взял новые, купленные за день до отъезда. Из документов — одна справка, из одежды — снятая с мертвого Мамеда форма, из вещей — его же наручные часы, зажигалка и почти пустая пачка сигарет. Вот и все богатство.
Выйдя на платформе, он посмотрел вдоль нее, высматривая патруль. Неизбежно придется многократно объясняться. Впрочем, это его не сильно пугало. Прокурор сказал, что начальство о его возвращении предупреждено, и он даже с облегчением оказался бы сейчас в отделении. Он рассчитывал, что за считанные минуты его личность установят, связавшись с Плещеевым или с дежурным по отряду, тот пришлет за ним машину, и тогда он по крайней мере приедет в дом тещи Виктора не как непонятно кто, вроде Максима Перепелицы, а по меньшей мере официально признанным человеком.
Но ни на платформе, ни рядом людей в форме не наблюдалось, если не считать солдата, перебиравшегося через пути с сумкой в руках. В том направлении, за забором, была строительная база, где всегда, сколько он себя помнил, работали стройбатовцы, бегавшие в станционный магазин за водкой, конфетами и свежим хлебом.
С полминуты потоптавшись, он отправился на площадь, к остановке автобусов. Придется почти через весь город добираться своим ходом. Постояв на остановке минут двадцать, он начал испытывать настоящее нетерпение. Когда на противоположной стороне площади показался желтый УАЗ с продольной синей полосой, он едва не бросился в ту сторону и удержало его только соображение о том, насколько нелепо он будет выглядеть. А через несколько секунд машина свернула в боковую улочку и скрылась. Олег покосился на стоявших вокруг него теток с сумками и мужиков, большинство из которых были, как любил говорить малопьющий отец, под банкой. Наконец автобус подъехал, и он влез в него в потной и суетливой толпе, сумев занять стоячее место в углу, где его немедленно прижали распухшей клеенчатой сумкой, на которую уселась старушка в зеленом шерстяном платке на голове. До дома Валерии Осиповны и Виктора Павловича на автобусе было ехать минут двадцать, на машине пять, но сейчас он проехал полчаса, прежде чем вышел на нужной остановке.
Без документов, без денег, без определенной будущности, он шел и чувствовал себя счастливым. Все самое страшное позади — главное, что он дома. Не совсем, конечно, дома, но в родном городе, в знакомом районе, в трех-четырех минутах ходьбы от подъезда далеких, но все же родственников. От нормальной еды, от телевизора, которого даже издали не видел несколько месяцев, от чистой одежды, от всего того, что называется свободой и что люди, не знакомые с ее противоположностью, не могут оценить в полной мере.
Он шел, с почти беспечным удовольствием посматривая по сторонам, на дома с серыми стенами, на неторопливых женщин, на кусочки неубранного мусора у дорожных бордюров, воспринимая все это как родное и пронзительно знакомое, когда вдруг кто-то его окликнул. Он притормозил и с неудовольствием поймал себя на том, что при громком упоминании своего имени втягивает голову в плечи.
К нему со стороны кинотеатра, на котором красовалась красочная, но уже изрядно полинявшая вывеска "Боулингклуб" спешил Гриша, Гришаня Пирогов. Впрочем, сказать "спешил" — значит ничего не сказать. Он быстро шел к нему, приволакивая покалеченную в детстве ногу, отчаянно жестикулировал, улыбался и одновременно делал большие удивленные глаза, при этом умудряясь производить широкие жесты, какие вроде бы должны были заставить немногочисленных прохожих обратить внимание на человека, которого он встретил. И люди оборачивались и смотрели.
