— Да какие родственники-то? Кто?
— Вот этого я вам сказать не могу. — Пауза. — Не знаю. Это у директора надо спрашивать. Она документы оформляла.
— А когда она будет? — спросил Олег, отчаявшись добиться от нее толку.
— Этого я не знаю. Может быть, дня через три. Она в Москву уехала. В управление. А может, и позже. Как получится.
— Ну хорошо. Но документы-то у вас есть?
— Конечно, мы их оформляли. Документы у нас обязательно. Без них нельзя. Знаете, какой за них спрос?
— Отлично. Мы можем их сейчас посмотреть?
— Посмотреть? Конечно, можем. Только чего на них смотреть? Их водой по осени залило. — Она показала на шкаф.
Олег взглянул по направлению ее пальца и только теперь увидел, что стоявшие в нем папки неестественно скрючились. А она добавила:
— Ни одного слова не разобрать.
Он встал и взял с полки тоненькую папку с надписью на корешке "Е. Самсонова". На ощупь она была влажной и неприятно скользкой, как будто залита киселем, оказавшимся черной плесенью. Картон взбух и пошел неряшливыми волнами, обесцвечивающими и без того блеклую краску обложки. Вложенные в папку листы бумаги представляли еще более жалкое зрелище. Склеенные сыростью и плесенью, разбухшие от влаги, они расслаивались и рвались при попытке их разъединить, написанные от руки тексты прочитать можно было только фрагментарно, отдельными словами или обрывками слов, машинописные строчки сохранились лучше, но таких было мало. А все, что было написано перьевой ручкой, вообще сохранилось в виде размытых блеклых пятен, на которые с особой силой набросилась плесень.
Олег положил разбухший том на краешек стола и, вытирая руки носовым платком, безнадежно спросил:
— Что же вы так с документами? Надо было их сразу же просушить.
— Как? — без выражения и тени раскаяния спросила Лариса Евгеньевна. — Вы же видите, какие у нас условия. Детей едва можем согреть, а уж бумаги-то…
Он понял бессмысленность своего вопроса и сменил тему.
— Ну хоть какие-нибудь сведения остались о тех родственниках? Фамилия, может быть.
— Это у директора нужно спросить.
— Ну хоть женщина или мужчина?
— Мужчина, конечно, — ответила она с непонятной и, на взгляд Олега, неуместной убежденностью. И почему "конечно"?
— Хорошо. Она через неделю будет, говорите?
— Да, наверное. Или позже.
— Я приеду через неделю. Вы еще будете здесь?
— Кто его знает. Может быть, уже переведут.
— Куда?
— Ска-ажут. Пока не решили.
Все. У него больше не было сил разговаривать с этой коровой, любимый ответ которой "не знаю". При всей жалости к ней и особенно к оставшимся на ее попечении детям у него не хватало терпения на общение с ней. Объективно, если бы он мог смотреть на ситуацию со стороны, он должен был бы ей сочувствовать. Развалины, сырость, холод и множество других проблем, которых он не увидел, но которые наверняка есть и с которыми она должна справляться, чтобы уберечь оставшихся детей, — все это должно вызывать сочувствие и понимание, если не преклонение. Но Олег не мог сейчас испытывать эти чувства и, видя это, ощущал подспудную неловкость, может быть, даже стыд за свою толстокожесть и эгоизм. Отчасти и от этого он нервничал, стараясь побыстрее закончить свое пребывание в этих малогостеприимных стенах.
Распрощавшись, выйдя на улицу и отшагав половину пути до остановки, он все недоумевал, вспоминая эту странную женщину. В его представлении, окажись в подобной ситуации — он не стал бы с таким как бы даже показным равнодушием ждать решения какого-то там начальства, которому явно нет никакого дела до детей, а принялся бы, что называется, бить во все колокола. Да он бы всех на ноги поднял. Где это видано, чтобы дети жили в таких условиях? Но быстрая ходьба успокоила его и мысли перешли в более практическое русло. Вопрос о том, кто забрал Аленку, волновал его значительно сильнее.
Еще два года назад его штаб-квартирой, его главным офисом были две комнаты под самой крышей старенького Дворца культуры. В каком-то смысле это было удобно. В любое время можно было входить-выходить, в небольшом спортзале, переделанном из танцкласса, чуть ли не круглые сутки занимались его парни, по совместительству выполняя роль охраны, а культурный статус заведения позволял наведываться к нему самым разным людям, не вызывая особых подозрений. И мало того, что дворец был всего в десяти минутах ходьбы от его дома — из окон офиса сквозь ветки деревьев парка можно было рассмотреть окна здания районной администрации. То есть он как бы соседствовал с официальной властью, смотрел ей, можно сказать, глаза в глаза, и это давало повод не только для отпускаемых им шуточек, но и для некоторого морального удовлетворения.
