Теперь Миша понял. Он не ошибся в своих догадках. Веселов шагал в политику. В большую, надо полагать, политику. И помогал ему в этом Муромский, ради этого решивший перетащить свое больное, исполосованное пулями и хирургическими ножами тело в их город. Значит, придется Веселову помогать. Это хорошо. Потому что будет он как ледокол, пробивающий дорогу во льдах. А за ним, по чистой воде, идти будет легче. И ему, Мише Пирогову, в том числе, куда бы ни вела эта дорога. Ну уж о том, что занимающий крупный политический пост человек — "крыша" лучше не придумаешь — и говорить не приходится. А это значит, вернулся он в своих рассуждениях к началу, что тех троих, которые рыпнулись на бензозаправку, нужно найти чего бы это ни стоило. Потому что такой сам по себе мелкий, незначительный эпизод становится для него чем-то вроде экзамена.
Когда Муромский уехал, Миша вызвал к себе четверых и обстоятельно, в деталях и очень доходчиво объяснил, кого и как нужно искать, против обыкновения пообещав даже премию за поимку. Обычно с деньгами он расставался тяжело, но сейчас было не до крохоборства. Вполне возможно, что в эти дни решалась его собственная судьба, да и потраченные на это дело деньги вполне можно будет снять с Веселова да еще и заработать на этом.
Он шел, слегка прихрамывая и не глядя по сторонам. Так ходят те, кто свой маршрут знают наизусть и не ожидают увидеть ничего интересного. Витрины магазинов, дома, рекламные плакаты и даже выбоины на асфальте знакомы до того, что, кажется, глаза здесь требуются только затем, чтобы не столкнуться с прохожим или несущимся как угорелый пацаном на роликовых коньках, шалеющим от скорости и бурлящей в нем энергии, которой через край и только что из глаз не брызжет. Мешковатый брезентовый плащ ниже колен, полностью скрывающий фигуру, выцветший рюкзак, чехол с удочками, резиновые сапоги с заплатками, старенькая кепка, надвинутая на брови, на лице трехдневная щетина. Типичный рыболов, проводивший свои выходные или часть отпуска за городом, уставший и бредущий к дому, к жене и телевизору.
Пройдя квартал девятиэтажек, выстроенных еще при Брежневе, он пошел дальше, мимо старых кирпичных четырехэтажных домов, раньше принадлежавших железной дороге, а теперь отошедших городу. В местной газете время от времени появлялись коллективные письма от местных жителей, жалующихся на бесконечные протечки, прорывы канализации, вонь, бегающих по коридорам крыс и прочие неудобства, мешавшие им радостно встретить зарю российского капитализма, на что власть реагировала обращениями к железнодорожному начальству, а то отбрыкивалось, показывая бумаги, в которых умирающие дома числились снятыми с баланса и переданными городу. На время эти вялотекущие выяснения отношений прекращались, пока жители не начинали свою безнадежную тяжбу с новой силой, подбадриваемые очередным кандидатом в депутаты или спровоцированные очередной аварией. Вокруг обреченных домов было полно всяких сарайчиков, погребков, будочек, где здешние жители хранили собранный с близлежащих огородов урожай, кое-какой скарб и прочие необходимые в хозяйстве вещи.
Подойдя к одному из таких сарайчиков, мужчина, прислонив к стене чехол с удочками, открыл ключом навесной замок и выкатил на улицу старенький мотороллер "Восход". Приторочил к нему удочки, аккуратно запер сарай и, с третьей попытки заведя двигатель, поехал к дороге, тарахтя на все окрестности.
Ехал он недолго, минут пятнадцать. Едущие в том же направлении автомобилисты пренебрежительно посматривали на него, а некоторые, помоложе и позлее, даже насмешливо бибикали, заставляя седока нервно озираться и прижиматься ближе к обочине.
Остановился он у небольшого частного автосервиса с будкой шиномонтажа и вывеской "Старт" на въезде в огороженную забором территорию. Заглушив двигатель и оставив мотороллер около забора, человек огляделся, задержав взгляд на единственной машине — потрепанном "БМВ" черного цвета, — и неторопливо пошел в ремонтный бокс, откуда раздавались звуки удара металла о металл. В воротах задержался, посмотрев на часы. На электронном циферблате было двадцать один ноль шесть. Табличка на воротах гласила, что сервис работает до двадцати одного часа.
Мужчина вошел, прикрыл за собой створку ворот и задвинул громоздкий железный засов, так что теперь сюда было невозможно войти снаружи.
Металлические удары прекратились, и из-под стоявших на яме мятых "жигулей" вылез человек в грязной спецовке.
— Эй! — окрикнул он посетителя, расстегивающего среднюю пуговицу своего допотопного дождевика. — Мы уже закрылись.
— Вот и ладно.
— Чего ладно-то? Все, отец. Завтра приезжай.
— Завтра не могу.
— Ну фу-ты ну-ты! Русским же языком тебе сказано. За-кры-то! Все! Конец рабочего дня.
Для убедительности слесарь выбрался из ямы и, поигрывая в руке небольшой, но тяжелой кувалдой, шагнул к бестолковому рыбаку. Но вместо того чтобы повернуться и уйти, тот сунул руку за пазуху и достал пистолет.
— Э! Ты чего? — не столько даже испугался, сколько возмутился слесарь. — Убери пушку-то!
