– Бросьте! Неужели вы, Михаил Иванович, до сих пор верите, что это самодеятельность пролетариев или этих болтунов – агитаторов?! Смешно! Такой профессионализм и уровень организации под силу только государству. Надо ли спрашивать какому?
– Ну и что стоит, по вашему, предпринять? Выступить на заседании правительства? – спрашивает Терещенко. – Потребовать чрезвычайного положения?
– Два месяца как попугай твержу… Да и беспомощно сегодня правительство. Вчистую!
– Броситься опять к Корнилову?
– Поздно. Армия за ним уже не пойдет. А Петросовет уже весь лег под большевиков. И, говорят, что Ленин откуда-то шлет каждый день директивы. Но не появляется. Чует кошка, чье сало съела.
– Как он может?! В конце концов, он же дворянин! Русский человек!
– Кто?! Его мать внучка шлимазла Мордехая Бланка из Житомира.
– Да, но отец хотя бы чуваш! – восклицает Терещенко.
– Какой чуваш?! Отец, как минимум, трех детей Ульяновой некий доктор Покровский! Из поляков.
– Но почему про это никто не говорит?!
– У приличных людей не принято обсуждать, кто валялся в койке с барышней. Одно я знаю точно. Идет вброс больших денег. Куча типографий, печатающих листовки большевиков. Столько оружия! Город наводнен немецкими боевиками. Мы медленно погружаемся, как кролики в пасть удаву под названием «большевики». Чтобы разбудить всех, нужна оглушительная бомба. Реальные документы. Мы пытались вытащить из Швеции человека… Бухгалтера с германскими банковскими переводами на имя Ульянова, Зиновьева, Бубнова. Надеялись, что ко времени суда над Троцким и Рошалем предъявим. Но, видно, человек забоялся. Пропал. Вы министр иностранных дел. Наконец, вы входите в такие круги. Неужели у вас, Михаил Иванович, нет никого, кто бы прошерстил подвалы генштаба Германии?!
– Знаете… – Терещенко задумывается ненадолго. – Есть! Мой наставник. Человек он азартный, увлекающийся. Побеждал даже в олимпийских играх.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Вокзал.
Из вагона поезда, прибывшего из Петрограда, спускается Сталин. Оглядывается по сторонам.
– Это совершеннейшее безобразие! Никакого воспитания! – в дверях вагона возникает Крупская[49] с большим чемоданом. – В конце концов, достопочтимый сударь, эти ваши дикарские замашки… Возьмите у меня чемодан! И помогите спуститься. Вам когда-нибудь объясняли как надо вести себя с женщиной?! Тем более, я старше вас.
Сталин нехотя помогает Крупской спуститься на перрон. Берет чемодан и с трудом тащит его. Тяжело ведь управляться с только одной здоровой правой рукой. Его изрытое оспой лицо багровеет. Он кроет Крупскую самыми крепкими осетинскими ругательствами. Но про себя. Даже губы у него не шевелятся.
Зато Крупская не утихает:
– Вы, видно, только спустились с гор. Эти патриархальные устои… Я вынуждена буду рассказать Владимиру Ильичу! Неотесанный мужлан!
И всё время, пока они идут к дверям вокзала, стоят в очереди на контрольно-пропускном пункте, выходят на площадь и садятся в подъехавшую пролетку, из которой выскакивает, встречающий их телохранитель Ленина Эйно Рахья,[50] Крупская ворчит.
Потом они едут в пролетке. Эйно сидит на облучке рядом с кучером, а Крупская со Сталиным внутри. Эйно прислушивается к ругани Крупской. На его губах гуляет довольная улыбка.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Дом начальника полиции. День.
Крупская, Сталин и Эйно входят в дом. Ленин бросается навстречу Крупской, сжимает ее в объятиях, целует:
– Надюша, дорогая! Как же истосковалась душа моя! – жмет руку Сталину. – Спасибо, дорогой товарищ Джугашвили. Мы поговорим, поговорим… Потом. Потом!
Выпроваживает Сталина и Эйно за дверь.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Дом начальника полиции. Двор. День.
Сталин и Эйно сидят на скамеечке под деревом. Эйно достает кисет с самосадом. Хвастается. Дает понюхать Сталину. Потом набивает трубку и закуривает. Сталину не предлагает.
Сталин достает свой маленький кисет и тоже набивает трубку.
Сидят, курят, глядя в разные стороны. Поглядывают на окно, за которым проходит свидание Ленина с женой.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Улица у дома начальника полиции.
Вечер.
У калитки Ленин прощается с Крупской. Обнимает. Подсаживает в пролетку:
– Наденька, родная. Как я без тебя?! Ты еще только уезжаешь, а я по тебе уже ску-у-у-чаю. Жду!
Возле пролетки Сталин и Эйно Рахья. Ленин в хорошем настроении. Передает Сталину несколько конвертов:
– Дорогой мой Джугашвили! Вот это Иоффе. Это Свердлову. А это Троцкому. Не перепутайте ни в коем случае!
Пролетка с Крупской и Сталиным трогается. Ленин машет вслед. И Рахья тоже машет вслед.
Стокгольм. Особняк Эдуарда Ротшильда. Гостиная.
Вечер.
Уютно. Огонь в камине. Эдуард Ротшильд[51] и Терещенко. Терещенко знакомится с документами. Разговор идет на французском языке:
– Бесценный подарок, Мэтр! Вы же рисковали? Эти бумаги! А потом, вы же не знаете, как я ими распоряжусь.
